Роман Михайлов – Песни джиннов (страница 3)

Что случилось со мной в августе – не могу пока осмыслить. Кажется, я надорвался. Что случилось, действительно? Да просто ежедневная работа над нашим сериалом привела к новым состояниям. Каждая секунда работы была пропущена через психику, и в итоге это случилось.

26 августа

Меня положили под капельницу и влили нечто янтарного цвета, сказали, что сначала качнет в другую сторону, а затем начнется «подъемчик». Вернулся из больницы домой, замолк и съежился. Пролежал так непонятно сколько. А затем пошагал по квартире, быстрым шагом туда-сюда, и так раз сто.

29 августа

Была свадьба, мне стало плохо, я поднялся по горке и направился в сторону.

Шел вдоль реки, по солнцу до метро. Оказался в бочке для квашеной капусты, сверху захлопнули крышку. У метро совсем вскрыло, показалось, что это невозможные пейзажи, и добраться до дома не получится. Стал спрашивать дорогу у всех подряд.

Также показалось, что меня отзеркалили. И иду по дороге не я – идет мое отражение в зеркале. Дома завернулся в одеяло и уснул.

Кажется, что я в доме детства, лежу в квартире на четвертом этаже под треугольной люстрой, дальше – железная дорога. Электричка так далеко, а я слышу ее так хорошо – это удивительно. Все слегка дрожит и ожидает. Как у Лигети: хор дрожащих существ, только он собран не из насекомых, а из хрусталя в серванте, из механизмов электричек, из стеклышек на люстре.

31 августа

Случилась затяжная паническая атака, часа на четыре. Если бы встретил в литературе подобное описание, не пережив этого сам, отнесся бы со смесью сочувствия и недоверия. Похоже на падение в бездонный колодец. Цепляться за стенки можно, но руки соскальзывают – там негде прятаться, а человек прячется почти всегда, он прячется в своей привычности, отделенной от внешнего потока. «Ничего страшного не происходит» – прозвучало внутри, и более того, показалось, что в этом состоянии содержатся драгоценные фрагменты. Можно коснуться своей души. Всякую новую чувствительность можно использовать для поиска благодати.

Можно дотронуться до своей души! Как дотрагиваются до чего-то выставленной вперед рукой в темной комнате.

Через два дня повторилось нечто похожее. Как только положил голову на подушку, почувствовал дрожь в теле, лицо начало сводить, появилось не просто беспокойство. Нечто подцепило сознание и прикрепило его на нитку, как на поводок. Казалось бы, можно мыслить, как раньше, но нет. Меня держат и отводят в сторону, возвращают в болезненный поток.

Обычное равновесие, к которому привыкаешь и которое не замечаешь, пропадает. Ты оказываешься на качелях, смотришь глазами на дрожащий воздух и не знаешь, куда тебя качнет, какой волной накроет.

Показалось, что смотрю мультфильм, как кто-то выгуливает луну.

В такие моменты в памяти вспыхивают странные фрагменты. Они совсем не яркие, их даже сложно назвать событиями. Скорее некие случайные взгляды, собранные проживания.

Даже не знаю, сколько мне лет, мы с мамой идем вдоль нашего дома, в окнах – зимнее ожидание праздника, бумажные снежинки приклеены к стеклам, мерцающий свет и… Это же было в том самом сне, где одноклассник рассказал о праздновании Нового года, из-за чего я закричал. Я так четко вижу все это и не могу объяснить, что за глубинное Нечто там присутствует.

Или лес. Деревья неважны, важна почва, она вздутая, похожая на пузырьки, прижатые друг к другу. Мое тело подвешено в воздухе, некая сила опускает и поднимает его, подводя лицо близко к земле, и от прикосновений возникают легкие вспышки паники. Каждое прикосновение – возвращение в прошлое, этот мох – метафизика вообще, кладовка причин. Трогать все это болезненно.

Насколько же там по-другому работает память… Но об этом чуть позже.

Восприятие музыки в этих состояниях совсем иное. Раздражительность сменяется давящей необходимостью, возникает ответственность за прослушивание. Нельзя слушать что угодно: музыка становится способна разъедать.

В этих состояниях почему-то по кругу слушал две композиции: Moby – «A Case for Shame» и «Latika’s theme» Рахмана.

Но самым-самым оказался «Mittwochs-Gruss» Штокхаузена. Даже непонятно, чем эта композиция так приворожила и заставила переслушивать себя день за днем.

4 сентября

Прошлись с Пашей Додоновым по вечернему городу, сказал ему, что очень хочу уснуть, но без колес, а просто вспомнив, как люди обычно засыпают. У меня сбита нервная система, и я разучился засыпать. Еще мне почему-то больно обсуждать музыку.

Стоял на Невском и качался, как тростник. Паша вызвал мне такси до дома.

Но в эту ночь я не смог уснуть, хотя и не спал до этого уже… сколько? Непонятно сколько.

Ходил по комнате и повторял про себя, что хочу снова научиться засыпать, как все люди, как было всегда. Лег и уснул – как этого добиться?

Интернет завален видосами о том, как снять панические атаки. Покрути рукой, повинти ногой, поморгай, подыши, спой песню. Говорят, кто-то ложится на землю и ест песок.

5 сентября

О. отвезла меня в лес, мы остановились в домике без электричества, развели костер, я искупался в озере. Мы сидели напротив друг друга у костра и ничего толком не говорили, а я думал, что люблю ее больше своей души. Удивительно, но я смог там уснуть ночью. Сознание потянуло в усталость, свернулся улиткой и уснул.

14 сентября

Две недели панических атак. Они приходят ночью, примерно в два часа, и будто стоят в дверях и ждут, когда наброситься, как мелкие собачки. Подкрадываются и кусают. У меня дрожат губы, горит лицо, волны выбрасывают в беспокойное бодрствование, подхожу к черному окну, там ничего не происходит.

В конце второй недели все это настолько надоело, что, когда пришли собачки и загорелось лицо, я устало прошептал: «Это опять вы…» – и даже не открыл глаза.

Н. сказал, что скоро атаки исчезнут, надо подождать еще немного. Н. помогал эти дни, рассказывал всякое о стрессе – я ничего не запомнил, по итогам наших бесед сложилось впечатление о нервном теле как колючей ауре, которая легко рвется.

Весь сентябрь я пытался выйти «оттуда».

В начале октября начал смотреть лекции Штокхаузена и задавать вопросы Олегу о теории музыки. Все из-за этих состояний. Мы встретились в кафе с Олегом и Наташей, они достали телефон с установленным пианино и за полчаса объяснили октавы, лады, тональности. То, что я понял, можно свести к простому описанию. Классическая музыка строится как дыхание. Есть зона приятного звучания, в нее возвращается слышимое после того, как блуждает. Эта зона уютна, в ней успокаивается слух. Вдох и выдох реализуются малыми путешествиями с возвращениями в понятное и привычное. Тоника притягивает и поглаживает восприятие – можно сказать, убаюкивает. Так устроены тысячи произведений, так устроено кино, так устроена литература. Через пульсацию иного и привычного.

Привычное может не быть чистым возвращением, как в «Тристане и Изольде» Вагнера, на него можно намекать, приближаться к нему или вообще лишь поглядывать в его сторону.

Тоника – это узнавание «своего». Неудивительно, что именно те состояния спровоцировали интерес в музыкальной структуре. В тех состояниях не получается вернуться в «свое», из-за этого и возникает паника. То, что привычно, о чем не задумываешься обычно, становится зыбким – к примеру, дыхание или движение по памяти.

Связь восприятия музыки и тонкости дыхания – вот, что пытался разглядеть «там».

Дворец пионеров

Сейчас нужно перескочить на рассказ о К. Так вышло, что в сентябре я много общался с людьми прилично старше себя. С Н. и К., например. Они помогали.

Вот что К. рассказал о своем ученичестве. Три этапа или фрагмента.

К. в самой юности заинтересовался химией и пошел в кружок в Дворец пионеров.

Преподавал там студент химического факультета. Они сдружились с К., и этот студент – вскоре, к слову, отчисленный и исчезнувший – раскрыл необычный подход к реакциям и соединениям. Так К. узнал об алхимии, о философском камне, о преобразовании вещей.

Вторым знаковым моментом оказалась поездка в трамвае. К. было около пятнадцати лет, он сел в трамвай, на заднее сиденье, и поехал по центру Ленинграда. То ли он возвращался с кружка, то ли наоборот, ехал в сторону Дворца пионеров. На одной из остановок зашла строгая женщина в пальто и платке. Она села рядом с К., взяла рукой его мизинец и принялась его тереть. После этого она стала раскачиваться в ритм движения трамвая, покачивая при этом и К. Она вышла так же тихо и неприметно, как и зашла, на одной из остановок. А когда К. покинул трамвай, он понял, что изменилось его восприятие.

Комсомольцев тех лет отправляли на многочисленные стройки, и не только стройки: было много комсомольской работы, но работать санитаром, выносить нечистоты за немощными, никто не хотел. К. отправили в качестве повинности на Валаам, там находился дом инвалидов, известный как «лагерь» – поселение с сотнями искалеченных войной людей. Нужна особая вовлеченность, чтобы описывать те видимые страдания, звуки и запахи. Это похоже на другую ступень человеческого существования, выше или ниже привычной – не знаю, но нужно иметь глубокое сострадание, или наоборот, безразличие, чтобы находиться изо дня в день в этом внутреннем вопле.

Одним днем старшина подозвал К. и сказал, что есть «объект» и хорошо бы на нем поработать. Оказалось, что одним из тамошних обитателей был бывший военный, без рук и без ног – его держали в отдалении от остальных, помещали в сетку, натянутую на обруч, и вешали на дерево. Его-то и назвал старшина «объектом». Там было три сплетенных дуба, и свет особым образом проникал к нему сквозь густую листву. Тело его дурно пахло, а его физические страдания даже сложно представить. Если при ампутации одной конечности возникают неслыханные фантомные боли, сводящие с ума, что говорить про состояние, когда человек остался почти без тела.