Роман Мещерский – АРХИВ ПЕТРОГРАДСКАЯ КУНСТКАМЕРА ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ Том5 (страница 1)
Роман Мещерский
АРХИВ ПЕТРОГРАДСКАЯ КУНСТКАМЕРА ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ Том5
АРХИВ ПКОН
ДЕЛО № 10-КМ
ГРИФ: «СИМБИОТИЧЕСКАЯ ОПАСНОСТЬ. НЕ ДОПУСКАТЬ КОНТАКТА С ОТКРЫТЫМИ РАНАМИ. НЕ ПРИКЛАДЫВАТЬ К ВИСКУ».
ОПИСЬ: КАРЕЛЬСКИЙ МОХ (ЭКЗЕМПЛЯР № 55-М)
(Примечание публикатора А.И. Реброва: Дело поступило в архив в 1942 году через отдел «М» НКВД. Представляет собой полевую сумку, найденную в землянке на Карельском фронте. В сумке — три дневника, написанных на трёх языках: финском, русском и немецком. Дневники спрессованы мхом — тем самым, о котором идёт речь. Мох до сих пор жив. Он растёт, хотя и очень медленно. Я поливаю его раз в месяц — Брюханов оставил инструкцию. Взамен мох... говорит? Нет, не говорит. Показывает. Если приложить его к виску, в голове звучат голоса. Три голоса. Они спорят, смеются, поют. Они — одно существо и три человека одновременно. И иногда они обращаются ко мне. Называют «сыном». Я не знаю, чей я сын — может быть, одного из них. Может быть — самого мха. Текст публикуется в переводе с финского и немецкого, выполненном сотрудниками отдела «М». Русский дневник — в оригинале.)
---
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ЗЕМЛЯНКА
Глава 1. В которой дневник начинает финский егерь
Из дневника егеря 3-го егерского батальона финской армии Лаури Тойвонена. Начат 4 декабря 1941 года под деревней Кестеньга. Перевод с финского.
Пишу это в землянке. С нами русский. Он пленный, но теперь это не имеет значения. Теперь мы все в одной ловушке.
Вчера наш батальон попал под миномётный обстрел. Русские накрыли нас на марше. Я успел спрыгнуть в воронку. Со мной упал Хейкки — мой земляк из Куопио, мы с ним с самого начала войны вместе. А третьим был русский. Он тоже упал в воронку — не знаю уж, сам или взрывом закинуло. У него была разбита голова, но он дышал. Хейкки хотел его добить. Я не дал. Не потому что добрый — просто подумал, что пленный может пригодиться.
Мы просидели в воронке до темноты. Потом поползли. Лес горел, дым застилал всё, идти было невозможно. Мы наткнулись на землянку — старую, ещё финскую, с прошлой войны. Залезли внутрь. Русского втащили тоже. Землянка была завалена мхом — не обычным сфагнумом, а каким-то серым, с жёлтыми прожилками. Он рос по стенам, по потолку, спускался к полу. Мягкий, тёплый. Чуть светился. Хейкки сказал — гнилушки. Я сказал — плевать, тепло и то хорошо.
Мы развели огонь в печке (труба чудом уцелела). Стало почти уютно. Русский лежал в углу и стонал. Я думал — умрёт к утру. Ошибся.
---
Глава 2. В которой начинает говорить русский
Из дневника красноармейца Ивана Сергеевича Теплякова, 1921 г.р., призванного из-под Вологды. Начат 5 декабря 1941 года. Орфография сохранена.
Я очнулся в тепле. Думал — госпиталь. Оказалось — землянка с финнами. Двое. Сидят, жрут тушёнку. Увидели, что я глаза открыл, один мне ложку суёт. Я думал — отравят. Но жрать хотелось так, что помирать всё равно. Съел.
Потом второй, который с автоматом, говорит по-русски (коверкает, но понять можно): «Ты кто такой?». Я сказал — Иван. Красноармеец. Из-под Вологды. Он говорит: «Я Лаури. Это Хейкки. Мы егеря. Будем сидеть тут, пока обстрел не кончится. Потом решим, что с тобой делать. В плен пойдёшь». Я кивнул. Плен так плен. Лишь бы не расстреляли.
Ночью я заметил, что голова больше не болит. Пощупал — рана затянулась. Коростой, но чистой. Я удивился, но не сильно — на войне всякое бывает. Организм молодой. А утром я увидел, что по руке у меня ползёт серый мох. Тоненькая такая ниточка, с жёлтым прожилком. Я хотел смахнуть — не вышло. Она вросла в кожу. Не больно. Как волос.
Финны тоже заметили. Лаури задрал рукав — у него то же самое. Хейкки — тоже. Мох прорастал сквозь раны. У Лаури было обморожение на щеке, и там тоже рос мох. Как седая борода.
— Он залечивает, — сказал Лаури. — Я вчера ногу подвернул, а сегодня уже не болит. Мох. Он лечит нас.
— А взамен? — спросил я.
Лаури не ответил. Но я уже чувствовал — взамен.
---
Глава 3. В которой трое начинают слышать друг друга
Из дневника Хейкки Валтонен, егеря. Начат 6 декабря 1941 года. Перевод с финского.
Вчера я начал слышать Лаури. Не ушами — внутри головы. Я знал, что он думает о своей жене — она ждёт ребёнка, он волнуется. Я никогда не спрашивал его об этом. Но знал. И он знал, что я тоскую по матери, которая умерла в прошлом году. Мы не говорили об этом. Слова были не нужны.
С русским — сложнее. Его мысли другие. Медленнее, тяжелее. Но я тоже их слышу. Он вспоминает свою деревню, корову Зорьку, мать, которая пекла пироги. Он ненавидит нас. Но эта ненависть слабеет. Мох сглаживает её. Как будто шлифует острые углы.
Сегодня я попробовал заговорить с ним мысленно. Сказал: «Иван». Он вздрогнул. Посмотрел на меня. Ответил — тоже мысленно: «Чего тебе?». Я сказал: «Ничего. Просто проверяю».
Теперь мы можем общаться без слов. Это удобно. И страшно. Потому что я не знаю, где заканчиваюсь я и начинаются они.
---
Глава 4. В которой мох начинает менять их тела
Из дневника Лаури Тойвонена. 8 декабря 1941 года.
Мох растёт. Теперь он покрывает не только раны. Он прорастает сквозь здоровую кожу. Тонкие серые нити, как паутина, оплетают нам руки, плечи, шею. Лица пока чистые. Но Хейкки говорит, что чувствует, как мох шевелится под веками. Я тоже чувствую. Это не больно. Скорее — щекотно.
Мы больше не едим. Мох даёт нам всё необходимое. Он перерабатывает что-то из воздуха, из земли, из нас самих. Мы пьём только воду — талую, из снега. И мы почти не разговариваем. Зачем? Мы слышим мысли друг друга. Разговаривать — как кричать в тихой комнате.
Иван теперь не враг. Он — часть нас. Мы — часть его. Мы помним его жизнь, он помнит наши. Деревня под Вологдой. Озеро в Куопио. Мамины пироги. Первая лыжня. Первая любовь. Всё это теперь общее. Как будто три ручья слились в одну реку.
Сегодня ночью я проснулся оттого, что мох запел. Не голосом — вибрацией. Низкой, глубокой, как орган. И мы трое слушали его. И понимали. Мох — не просто растение. Мох — это память. Память леса. Память земли. Он хранит в себе всех, кто когда-либо срастался с ним. Тысячи людей. Может быть — миллионы. И теперь мы — часть этой памяти. Мы больше не умрём. Даже когда тела умрут, мы останемся здесь. В песне.
Хейкки боится. Иван — нет. Я не знаю, что чувствую я.
---
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: СЛИЯНИЕ
Глава 5. В которой приходят солдаты и всё меняется
Из дневника Ивана Теплякова. 12 декабря 1941 года.
Сегодня нас нашли. Финский патруль. Трое солдат с собаками. Собаки выли, рвались с поводков. Солдаты заглянули в землянку и отшатнулись. Мы, наверное, выглядели жутко: трое, обросшие мхом, сидящие в обнимку (мы теперь всегда сидим близко — так мох быстрее растёт). Один из солдат вскинул винтовку.
Лаури встал. Мох зашевелился, потянулся к солдатам. Мы не хотели им зла. Мы просто хотели поделиться. Лаури сказал: «Не стреляйте. Мы свои. Мы финны». Солдат выстрелил.
Пуля прошла сквозь мох, не задев тела. Мох сомкнулся вокруг неё и вытолкнул обратно — на пол, со звоном. Солдат выстрелил ещё раз. Бесполезно. Мох теперь — наша кожа. Он прочнее стали. Он живой.
Солдаты убежали. Мы остались. Но я знаю — они вернутся. С офицером. С пулемётом. С огнемётом. Мох боится огня. Мы боимся огня. Мы не хотим умирать.
---
Глава 6. В которой они решают уйти в лес
Из дневника Хейкки Валтонена. 14 декабря 1941 года.
Мы ушли из землянки. Не потому что испугались патруля. Потому что мох позвал. Он сказал (не словами — образом): «Здесь опасно. Идите в лес. Там я сильнее. Там я — всё».
Мы шли три дня. Мох вёл нас. Он знал дорогу. Мы не ели, не спали. Мы просто шли. И с каждым шагом становились ближе друг к другу. Теперь мы не просто слышим мысли — мы чувствуем то же, что чувствуют другие. Холод, который ощущает Иван — я ощущаю тоже. Радость, которую испытывает Лаури, глядя на северное сияние — моя радость. Мы больше не трое. Мы — одно.
И это прекрасно. Я думал — потерять себя страшно. Оказалось — наоборот. Быть частью целого — облегчение. Как будто ты нёс тяжёлый груз и вдруг его разделили на троих. Нет больше одиночества. Нет больше «я» и «они». Есть только «мы».
Вчера мы нашли озеро. Замёрзшее, окружённое елями. На берегу — скала, поросшая мхом. Родным. Он светился тем же серым светом. Мы легли на него. Мох принял нас. Мы стали частью скалы, частью леса, частью Карелии.
Теперь мы ждём.
---
Глава 7. В которой они понимают, что ждут кого-то
Из дневника Лаури Тойвонена. 20 декабря 1941 года.
Мох знает. Он хранит память. Он помнит самого первого человека, который сросся с ним — это было десять тысяч лет назад. С тех пор он ждёт. Ждёт того, кто сможет объединить всех. Не троих — миллионы.
Мы — лишь маленькая часть его. Мысли, которые мы слышим — не только наши. В нас звучат голоса всех, кто когда-либо становился частью мха. Они поют. Они рассказывают. И один голос звучит громче других.
Этот голос молодой. Он говорит по-русски. Он ещё не здесь. Он — в будущем. Но мох уже знает его. Мох помнит его ещё до того, как он родился. Потому что время для мха — не линия. Время — это спираль.
Я не знаю, кто этот человек. Но я знаю его имя. Мох называет его: «Антон». И ещё: «Сын».
Я не знаю, чей он сын. Может быть — наш. Может быть — самого мха. Может быть — той, кого мох называет «Мама». Но я знаю, что он придёт. И тогда всё изменится.