Роман Мещерский – АРХИВ ПЕТРОГРАДСКАЯ КУНСТКАМЕРА ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ Том3 (страница 3)
Завтра я начну дело № 27 (Кот Баюн). Или, может быть, возьму перерыв. У меня снова поднялась температура. Всего на полградуса. Но теперь мне кажется, что я слышу голоса. Не Жар-птицы — другие. Как будто кто-то шепчет за стеной. Или в стене. Или во мне.
А.Р.
АРХИВ ПКОН
ДЕЛО № 3-С
ГРИФ: «ОБОНЯТЕЛЬНЫЙ КАРАНТИН. НЕ ВДЫХАТЬ. НЕ РАСПЕЧАТЫВАТЬ БЕЗ ФИЛЬТРОВ».
ОПИСЬ: СЛЕЗЫ КЛЕОПАТРЫ (ЭКЗЕМПЛЯР № 88-Ф)
(Примечание публикатора А.И. Реброва: Это одно из самых физически опасных дел Архива. Папка обёрнута в несколько слоёв вощёной бумаги. Внутри — флакон тёмного стекла с притёртой пробкой, залитой сургучом. Сургуч опечатан печатью Брюханова (спираль). К флакону прилагается записка: «Не вскрывать. Даже для анализа. Достаточно того, что было в 1832 году. И.Б.». Однако в деле имеется подробное описание состава и действия. Его-то я и переписываю.
Также в деле — тетрадь ротмистра Шереметева в сафьяновом переплёте, протоколы допросов и несколько дагерротипов. На дагерротипах — посмертные изображения жертв. Лица их улыбаются. Я никогда не видел более счастливых лиц у мёртвых людей. Текст публикуется с сохранением авторского стиля — аристократического, несколько высокопарного, с галлицизмами, характерными для офицера Корпуса жандармов николаевской эпохи.)
---
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: АРОМАТ СМЕРТИ
Глава 1. В которой я, граф Шереметев, получаю назначение расследовать обстоятельства смерти княгини Долгоруковой
Из дневника ротмистра Его Императорского Величества Корпуса жандармов графа Алексея Петровича Шереметева. Январь 1832 года. Санкт-Петербург.
Если бы мне сказали месяц назад, что я буду сидеть в промёрзшем кабинете на Фонтанке и перечитывать протоколы вскрытия светских красавиц, я бы рассмеялся. Я — боевой офицер, турецкая кампания, орден Святого Владимира с мечами. Моё место — в седле, а не среди склянок и патологоанатомических описаний.
Но вот я здесь. И виной тому — княгиня Елизавета Андреевна Долгорукова, урождённая графиня Строганова. Она умерла три дня назад, десятого января, в собственной спальне на Английской набережной. Умерла тихо, во сне. С выражением такого безмятежного счастья на лице, что горничная, вошедшая утром, решила — княгиня просто спит. Лишь через час, заметив, что та не дышит, подняла тревогу.
Смерть, казалось бы, естественная. Двадцати трёх лет, здорова, молода, недавно родила. Но муж, князь Долгоруков, потребовал расследования. Причина: за две недели до смерти Елизавета Андреевна перестала есть. Не постилась — именно перестала испытывать голод. При этом она была весела, оживлена, даже экзальтирована. Говорила о «новом аромате», который «открыл ей врата в иной мир». И, что самое странное, — от неё исходил запах. Не духи, не помада — естественный, телесный запах, но невероятно приятный. Горничные, служанки, даже случайные посетители отмечали: рядом с княгиней хотелось находиться, её хотелось вдыхать.
Полицейский врач, производивший вскрытие, обнаружил истощение, не характерное для двухнедельного голодания. Княгиня высохла, как мумия. Но на лице — никаких следов муки. Только покой. Только радость.
Государь, узнав о происшествии (Долгоруковы — не последние люди в Империи), распорядился произвести дознание. Дело поручили Корпусу жандармов. Граф Бенкендорф вызвал меня лично.
— Шереметев, — сказал он, прохаживаясь по кабинету, — дело щепетильное. Замешаны высшие круги. Возможна... э-э-э... некая французская метода. Вы понимаете, о чём я?
Я не понимал. Но кивнул. Бенкендорф продолжил:
— Есть сведения, что в Петербурге появился парфюмер. Француз. Имя — Жан-Батист Гренуй. Или Гренуйль? Впрочем, не важно. Он изобрёл духи под названием «Larmes de Cléopâtre» — «Слезы Клеопатры». Утверждает, что их аромат способен даровать человеку абсолютное счастье. Княгиня Долгорукова была в числе его клиенток. Как и ещё несколько дам, которые... скажем так, угасли в последние месяцы.
— Отчего же никто не сообщал о них? — спросил я.
— Оттого, что они умирали счастливыми, — ответил Бенкендорф, и в его голосе мне послышалась странная зависть. — Никаких признаков насилия. Никакого яда. Врачи писали: «чахотка», «нервическая горячка», «истощение неизвестного генеза». Но теперь, после Долгоруковой, мы проверили архивы. За последние полгода в Петербурге скончались при схожих обстоятельствах семеро молодых женщин и двое мужчин. Все — из высшего света. Все — в возрасте от восемнадцати до тридцати лет. Все — клиенты месье Гренуя.
— Где он сейчас?
— Исчез. — Бенкендорф поморщился. — Узнал, вероятно. Его квартира на Гороховой пуста. Но у нас есть флакон. Один. Его обнаружили у княгини в будуаре. Мы передали его в Медицинский департамент для анализа. Результатов пока нет.
— Я могу его увидеть?
Граф протянул мне коробочку, обитую бархатом. Внутри лежал флакон — тёмного стекла, с притёртой пробкой, опечатанный сургучом. Я поднёс его к носу, не открывая. Даже сквозь стекло и сургуч я ощутил аромат. И на мгновение потерял себя.
Это был не запах. Это было воспоминание, которого у меня никогда не было. Я вдруг оказался в летнем саду, которого не знал, рядом с женщиной, которую никогда не встречал, но любил всю жизнь. Она улыбалась мне и говорила: «Наконец-то. Я ждала тебя». Я чувствовал тепло, покой, полноту бытия, какой не испытывал никогда в жизни — ни в бою, ни в любви, ни в молитве.
Я очнулся. Прошло не больше секунды. Но я уже знал: этот аромат — опаснее пули, страшнее холеры. Он не убивает. Он делает нечто худшее. Он показывает тебе то, чего у тебя нет. И ты уже не можешь без этого жить.
Бенкендорф смотрел на меня с пониманием. Он тоже, видимо, открывал коробочку.
— Расследуйте, — сказал он. — Найдите Гренуя. Узнайте, что это за вещество. Но главное — не нюхайте больше. Ни в коем случае.
Я кивнул и вышел. Флакон лежал у меня в кармане. Я чувствовал его тепло сквозь бархат и свинец. Он звал меня. И я знал, что не смогу сопротивляться долго.
---
Глава 2. В которой я допрашиваю горничную и узнаю о «блаженных»
Из дневника Шереметева. Январь 1832 года.
Первым делом я посетил дом Долгоруковых на Английской набережной. Меня встретил князь — бледный, осунувшийся, но сдержанный. Я задал стандартные вопросы: когда заметили странности, кто посещал княгиню, что она говорила в последние дни?
Князь отвечал сухо. Он явно не желал, чтобы посторонний копался в подробностях его семейной жизни. Но когда я упомянул месье Гренуя, он оживился.
— Парфюмер, — сказал он. — Да, Лиза говорила о нём. Он приехал из Парижа прошлым летом. Остановился в доме княгини Юсуповой — она покровительствует искусствам. Его духи — «Слезы Клеопатры» — считались верхом изысканности. Их носили все. Вернее — все, кто мог себе позволить. Гренуй брал за флакон бешеные деньги. Но, уверяю вас, он не отравлял своих клиенток. Его духи были... прекрасны.
— Вы пробовали их?
— Лиза дала мне понюхать однажды. — Князь отвёл глаза. — Я не смог оценить. Мне показалось — обычный цветочный запах. Роза, жасмин, амбра. Ничего особенного. Но женщины сходили с ума. Говорили, что аромат открывает «внутреннее зрение», что он «пробуждает душу». Я считал это данью моде.
Я попросил разрешения допросить горничную княгини — девицу Авдотью. Князь нехотя согласился.
Авдотья оказалась девушкой лет девятнадцати, курносой, румяной, с испуганными глазами. Я начал с общих вопросов, потом, когда она немного освоилась, перешёл к главному: как вела себя княгиня?
— Она светилась, — сказала Авдотья, и в её голосе был не страх, а благоговение. — Вот честное слово, ваше сиятельство, светилась. Не как лампада, а как... как будто внутри неё солнышко горело. И запах от неё был — медовый, тёплый, как от печки с пирогами. Я к ней в спальню заходила — и плакать хотелось от радости. Так хорошо было. Так покойно.
— И она не ела?
— Совсем. Говорила — «мне хватает». Я пыталась потчевать — бульон там, кашку. Она улыбалась и отказывалась. «Меня питает иное», — говорила. И ведь не худела! То есть худела, но не как голодающие. Просто становилась всё легче и воздушнее. А накануне смерти она сказала... — Авдотья замялась.
— Что?
— Сказала: «Завтра я уйду. Ты не плачь. Я буду в саду. Там, где всегда весна». Я думала — бредит. А наутро — она лежит, и лицо такое... счастливое. Я никогда не видела таких счастливых.
Я спросил, кто ещё из знакомых княгини пользовался духами Гренуя. Авдотья назвала пять имён. И добавила вещь, от которой у меня похолодело в груди:
— Главное не духи, ваше сиятельство. Духи — это только начало. Гренуй не просто торговал флаконами. Он делал женщин счастливыми. А счастливая женщина, если её поцеловать, может и другого осчастливить. Я сама видела. У княгини после духов губы стали сладкие. Она мужа целовала — и князь тоже начинал светиться. Правда, ненадолго. И есть переставал. И таял, как свечка. Но потом княгиня умерла, и князь потух. А мог бы тоже... уйти в сад.
Вот, значит, как. Не просто духи. Нечто, что передаётся при контакте. Как зараза. Но зараза, которой люди хотят заразиться. Княгиня была «нулевым пациентом». А её муж едва не стал следующим.
Я спросил у Авдотьи, не осталось ли у неё каких-нибудь вещей княгини, носивших её запах. Девушка, помявшись, вынула из-за пазухи платок. Я взял его. От платка шёл тонкий, едва уловимый аромат. Не сравнимый с тем, что был во флаконе, но всё же... Я вдохнул. И снова, как тогда в кабинете Бенкендорфа, мир на секунду изменился. Сад. Женщина. Тепло. Обещание счастья.