Роман Мещерский – Архив ПЕТРОГРАДСКАЯ КУНСТКАМЕРА ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ Том 1 (страница 1)
Роман Мещерский
Архив ПЕТРОГРАДСКАЯ КУНСТКАМЕРА ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ Том 1
АРХИВ ПКОН (ПЕТРОГРАДСКАЯ КУНСТКАМЕРА ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ)
ДЕЛО № 1-Т
ГРИФ: «ХРАНИТЬ ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ ЗЕМЛИ»
ОПИСЬ: ТУНГУССКИЙ СТУДЕНЬ
---
Примечание публикатора (А.И. Ребров): Рукопись поступила в архив в 1933 году в опечатанном бидоне из-под керосина. Часть страниц обгорела. Часть залита неизвестной субстанцией органического происхождения (анализ № 77-б — отрицательный по всем известным белкам). Текст публикуется с сохранением авторской орфографии и пунктуации, включая явные ошибки. Там, где текст нечитаем, стоит пометка [утрачено]. Некоторые фрагменты, возможно, являются позднейшими вставками неустановленного лица. На полях имеются рисунки — то ли схемы, то ли бессвязные каракули. Рекомендую смотреть на них под углом 45 градусов при тусклом освещении.
Часть первая: ДОРОГА
Глава 1. В которой я прибываю в Ванавару и немедленно жалею об этом
19 июня 1927 года
В Иркутске сказали — не езди. В Кежме сказали — вернись. В Ванаваре ничего не сказали, потому что говорить там было особо не с кем и не о чем. Фактория представляла собой десяток почерневших изб, вдавленных в болотистую почву тяжестью собственной безысходности. Пахло гнилью, дымом лиственничных дров и ещё чем-то сладковатым, неуместным — как будто где-то рядом разлагалось что-то большое и нездешнее. Впрочем, последнее, как выяснилось позже, было чистой правдой.
Леонида Алексеевича Кулика я знал по переписке — въедливый, суховатый, фанатичный до одержимости. В жизни он оказался ещё суше, ещё въедливее. Когда я вылез из лодки, разминая затёкшие ноги, он стоял на берегу, скрестив руки, и смотрел на меня так, будто я был не практикантом-биологом, присланным Академией, а лишним местом в лодке, которое мог бы занять лишний пуд муки.
— Студент? — спросил он вместо приветствия. Голос скрипучий, как несмазанная телега.
— Биолог, — поправил я. — Специализация — низшие растения. Споровые. Грибы, плесени, слизистые...
— Вот и займётесь низшими, — оборвал он. — В радиусе тридцати километров от эпицентра вся тайга лежит. Стволы повалены радиально, вершинами от центра. Как циклопические спицы. Это я уже зафиксировал. Но есть вещество.
Он замолчал. Я ждал. Комар сел на щёку, напился и улетел, не встретив сопротивления. За это время Кулик, кажется, успел мысленно перебрать все известные ему термины и отбросить их как непригодные.
— Вещество, — повторил он наконец, — которое не должно существовать. Оно... ну вы сами увидите. Если не побоитесь.
Последнюю фразу он произнёс с вызовом. Я тогда подумал — проверяет новичка на прочность. Обычная экспедиционная дедовщина. Сейчас, перечитывая эти строки дрожащей рукой, я понимаю — он не проверял. Он давал мне шанс.
Фактория Ванавара. 19 июня. Пятница. Или четверг — я начал путаться в днях почти сразу.
---
Располагаться пришлось в избе ссыльного старовера по имени Еремей. Старик был глух как тетерев на току и нем как рыба, но глаза у него были живые, быстрые, мышиные — они сновали по лицу собеседника, ощупывали, оценивали. Мне он не понравился сразу и безоговорочно. В первую ночь я проснулся от того, что он стоял надо мной со свечным огарком и беззвучно шевелил губами. Заметив, что я открыл глаза, он отпрянул в угол и до утра не издал ни звука.
Утром я спросил Кулика про старика. Тот пожал плечами:
— Местные его сторонятся. Говорят, он в восьмом году на заимке был, когда всё это... — он неопределённо мотнул головой куда-то на северо-восток. — В общем, один из немногих, кто выжил в той стороне. Только язык отнялся и ум за разум зашёл. Вы на него внимания не обращайте, у нас работы много.
Работы действительно было много. Кулик со своими помощниками — двумя молчаливыми сапёрами, прикомандированными к экспедиции от красноярского гарнизона, и угрюмым охотником-эвенком по имени Киргил — уже третью неделю прочёсывал район падения. Они нанесли на карту границы поваленного леса, описали десятки воронок, взяли пробы почвы и воды. Но главная находка ждала нас впереди.
Глава 2. В которой я впервые вижу Студень и чуть не лишаюсь пальца
21 июня 1927 года
До эпицентра шли двое суток. Тайга после катастрофы представляла собой зрелище, которое не описать словами «лес» или «бурелом». Это было нечто иное — как если бы гигантская пятерня провела по земле, сгребая деревья в кучу, а потом передумала и швырнула их обратно, но уже в другом порядке. Стволы вековых лиственниц лежали штабелями, вершинами строго от центра. Кулик показал мне направление:
— Вот здесь, — он чиркнул ногтем по планшету, — и здесь. Радиально. Понимаете? Это не простой взрыв. При простом взрыве деревья падают хаотично. А тут — направленный выброс.
— Метеорит? — спросил я. Глупый вопрос, но нужно было что-то сказать.
Кулик усмехнулся уголком рта:
— Метеоритов не нашли. Вообще ни одного осколка. Ни кратера. Ничего. Как будто что-то взорвалось в воздухе, не долетев до земли, но при этом... — он осёкся. — Впрочем, сами увидите. Киргил, показывай.
Эвенк, до этого молчаливо сидевший на поваленном стволе, поднялся и, не проронив ни слова, двинулся в чащу. Мы пошли за ним. Сапёры замыкали шествие, и я слышал, как один из них — рыжий, с конопатым лицом (фамилия его была Ступин, но все звали его просто Ступа) — вполголоса говорил второму:
— Не нравится мне здесь. Птиц нет. Ты заметил? С утра ни одной птицы.
Я прислушался. Действительно, над тайгой стояла глубокая, какая-то плотная тишина. Только комары звенели — но и их было меньше обычного. Тайга затаилась.
Мы шли около часа, продираясь через завалы, когда Киргил внезапно остановился и указал пальцем вперёд. Я выглянул из-за его плеча и увидел то, что впоследствии стало моим ночным кошмаром.
Это была поляна. Или, скорее, правильной формы круг диаметром метров в пятнадцать, в котором не росло ни травинки. Земля была покрыта чем-то, напоминающим подсохший студень — мутный, серовато-жёлтый, с едва заметной пульсацией под поверхностью. Создавалось впечатление, что слой этой субстанции дышит — очень медленно, незаметно для глаза, но каким-то внутренним чутьём я ощущал это движение.
— Вот оно, — тихо сказал Кулик. — То самое «вещество». Оно появилось здесь между десятым и четырнадцатым годом. Местные говорят — сразу после падения. Раньше круг был меньше. Сейчас — видите? — он растёт.
Я присел на корточки, чтобы рассмотреть находку поближе. Студень действительно пульсировал — ритм был медленный, может, одно сокращение в две-три минуты, но он был. На поверхности проступали и лопались крошечные пузырьки, оставляя после себя серый налёт. От массы шёл слабый запах — я уже говорил про сладковатую гниль; здесь она была концентрированной, почти тошнотворной.
— Можно потрогать? — спросил я.
— Пробовали, — отозвался Ступа. — Ухватом железным тыкали. Железо через сутки крошится, как сухарь. Руками — не советую.
Я посмотрел на Кулика. Тот кивнул.
— Возьмите пробу стеклянной палочкой. Только аккуратно, она... реагирует.
Я достал из рюкзака пробирку и стеклянную палочку. Опустился на колени у самого края студенистой массы. Теперь, вблизи, я увидел то, чего не замечал издалека: в глубине студня плавали крошечные включения, похожие на икринки или споры. Они равномерно светились — так слабо, что я сначала принял это за оптический обман. Но нет, свечение было реальным. Болотный, гнилостный свет.
Я осторожно прикоснулся палочкой к поверхности массы. Та подалась под нажимом — мягко, упруго, как холодный желатин. Я начал набирать пробу, стараясь захватить побольше «икринок».
И тут масса дёрнулась.
Это было не сокращение. Это было целенаправленное движение — вся поверхность круга колыхнулась, и от места, где я коснулся, побежала волна, как по воде. Но не наружу, а внутрь. К центру. А от центра — обратно.
Я отдёрнул руку. Палочка застряла. Студень держал её — нет, не держал, а всасывал, медленно и неотвратимо, как зыбучий песок. Я потянул сильнее. Палочка не поддавалась.
— Бросайте, — резко сказал Киргил.
Я не послушал. Какая-то дурацкая гордость — первая же проба, и я её теряю. Я упёрся ногой в край круга и рванул палочку обеими руками.
Студень отпустил. Но не палочку — он отпустил что-то другое. Мгновенная рябь прошла по поверхности от края до центра и обратно. А потом на поверхности, прямо напротив моего лица, возник рельеф.
Человеческая рука.
Она была точной копией человеческой руки — пять пальцев, ладонь, ногти, линии на сгибах. Она поднималась из студня медленно, как рука утопающего из болота, и тянулась ко мне. Пальцы шевелились. На безымянном было что-то вроде кольца — комок слизи, принявший форму перстня.
Я закричал. Не стыжусь признаться — закричал в голос, как мальчишка. Отшатнулся, упал на спину, пополз прочь, не сводя глаз с этой руки. Она тянулась ко мне ещё несколько секунд, а потом медленно, словно передумав, погрузилась обратно в студень. Поверхность сомкнулась над ней. Только рябь ещё долго ходила кругами.
Ступа выматерился. Киргил что-то сказал по-эвенкийски — короткое, гортанное слово, прозвучавшее как ругательство или молитва. Кулик молчал. Он стоял, стиснув челюсти так, что на скулах проступили желваки, и смотрел на студень с выражением, которого я у него ещё не видел. Это был не страх. Это был восторг пополам с яростью. Так смотрит охотник на редкого зверя, которого нельзя упустить.