Роман Краснов – О, рофельная духота! (страница 4)
– Погодите, а воды не из башни у вас нет? – спрашиваю.
– У кого из городских не спрашивала, все выпили воду из бутылок уже давно, а в город или деревню соваться опасно – можно и к мужикам попасться. Да и сама как-то не подумала.
– Последний раз, когда я была в городе, все за эту воду дрались почему-то. Хорошо, что мы оттуда уехали…
– Мы? – Юля удивленно покосилась на меня.
– Да был там еще один… парень. – Юля продолжила коситься. Не знаю от чего, но меня охватила легкая дрожь, тело, видимо, еще не высохло под легким ветерком.
– А ты как здесь оказалась? – перевожу тему в каком-то странном испуге непонятно чего.
– Практика на последнем курсе у нас в здешней местности проходила: метода зондирования почвы для выявления возможностей будущего посева все дела. В стране не так уж и много плодоносящей земли, – лицо Юли исказилось грустью, – приходится идти на технологические ухищрения.
– Тебе правда все это интересно?
– Как видишь…
– И как тебя занесло в эти стезю? Не встречала девчонок из аграрки. Думала такое заходит только фермерам всяким.
– Ну почему? Я вот… чувствую родство с землей. Знаешь, не как у фашиков там всяких «кровь и почва», а слегка надуманное, но такое ощутимое в моменты одиночества чувство поддержки, подпитки от экосистемы посещает меня. Оно есть и все. Сложно объяснить. На самом деле, мне кажется, она всех нас подпитывает, просто не все это могут вот так вот ощутить и отрефлексировать в условиях общества потребления, когда плоды земли ты получаешь посредством супермаркетов, а не собственного с ней контакта. Я не экоактивистка, если что, людям бессмысленно что-либо объяснять, но каким-то образом природу нужно беречь… Даже если она тебя чем-то обделила, – смутная улыбка блеснула на миг по ее губам, – Идем.
Мы подошли к сараю с распахнутыми дверьми, у которых стояли две женщины, в руках держа, кажется, швабры, к которым вместо тряпок были примотаны на синюю изоленту кухонные ножи. Такие своеобразные копья. Запах пота резал глаза с самых дверей. Внутри сидело шесть связанных фигур. Грязные и голые по пояс, стереотипно красивые мужчины пялились на нас голодными глазами, от чего мне стало не по себе. Лица заросли волосянным покровом. Рядом лежали миски с едой, блестящие от голодных языков.
– Основная рабочая сила, – отметила Юля, затыкая ноздри от смрада, – Имена их можешь не заучивать. Их охраняют каждый день и ночь.
– Это преступники?
– Без понятия. Твоя работа ярусом выше, – она указала на верхний ярус сарая, откуда доносились тяжелые стоны из-за стогов сена. Мы поднялись по лестнице. На сене, покрытом белой простыней, лежала женщина с пузом. Через остатки еще не выпавших волос проступал череп, обтянутый кожей. Женщина кивнула сквозь боль в знак приветствия и, разомкнув иссохшиеся губы, сказала:
– Воды! – остатки ее зубов крошились от этого слова. Юля достала бутылку с водой и напоила женщину.
– Больше укромных помещений нет, к сожалению, – повернулась она ко мне.
– Ч-ч-ч-что с ней? – еле сдерживаю заикания.
– Последствия беременности. Только бы не мальчик… Больше шести содержать уже опасно. Больше двух-то уже банда. В общем, твой долг как сестры ухаживать весь завтрашний день за Лизаветой. А на счет того парня, с кем ты была, где он?
– Н-н-не знаю… я бросила его. В деревне был вроде.
– Поговори перед сном с психологиней нашей на всякий случай. В целях профилактики. У большинства из нас были… ошибки.
Сарай начинал заполняться уставшими за день. Большинство перебирается наверх под тюки сена. Дети ложатся в обнимку с другими женщинами (матерями?) Беременная жадно вливает в себя воду, пока не опустошает пластиковую бутылку. Затем не менее жадно вдыхает. Я посидела с ней еще время, пока она не заснула каким-то бредовым болезненным сном в сопровождении лихорадочных вздохов и постанываний. Казалось, изнутри ее пуза что-то рвется наружу через мясо и кожу. Легкая дрожь сковала меня, поэтому скорее иду к психологине, куда мне нужно было теперь в любом случае.
После затхлости сарая навстречу меня обдает ветерок. Ночные сверчки уже стрекотали из высокой травы. Бледное око луны затмевало сверкающие звезды в небе. Приближаясь к часовне, замечаю в окнах слабый свет. Внутри сидит за центральным столом в центре амвона Оля в свете двух восковых свеч и что-то пишет. Лысый череп при отражении света напоминает яйцо. При подробном рассмотрении на нем из-за затылка можно усмотреть тату: текстуру паутины. Доска подо мной скрипит, и Оля поднимает ко мне глаза.
– Послали все-таки? – она приподняла левую бровь. Киваю, подходя. Она встает и пододвигает табуретку к столу, – Садись. Долго продлилось?
– Что? – шаткая табуретка выдерживает с трудом.
– Отношения, – Оля резко пускает струйку воздуха через нос.
– Да это даже и не отношения никакие. Так хуйней пострадали… пару лет…
– На всякий случай, расскажи подробнее, пжлст. – Оля коснулась моей ладони, отчего по мне разлилось тепло в этой холодной ночи. С двух сторон ее лицо отливало желтым из-за свечей, а серединка лица была синей, так как луна просачивалась сквозь брешь в потолке и отбрасывала свой свет.
– Хорошо, – судорожный выдох как-то сам вырывается, – одно время он занимал мое любимое место в автобусе на самом заднем ряду возле окна. Приходилось садиться рядом. Иногда удавалось занять его раньше – он садился рядом. С частотой таких поездок, я стала замечать, что сидеть с кем-то другим не так спокойно, чем с ним.
– Сидеть с другими мужчинами, имеешь в виду?
– Да, да… А потом он пошутил очень в тему. Уже не помню, про что, но меня зацепило.
– Да! – Оля чуть не проткнула бумагу стрежнем ручки. – Именно так павлин расправляет свой хвост, чтобы завлечь самку, но ты-то не самка, сечешь?
– Естественно, просто было приятно, хоть он и производил не только такое впечатление: один раз грубовато шутканул про мой речевой де-дефект.
– Туповатый какой-то попался. Так себе в ногу выстрелить. Обычно они не упускают не единой возможности распетушиться.
– И не говори. Еще пару раз так пересеклись и потом загуляли вместе. Оказалось, он жил недалеко относительно.
– Как же сюда-то вас занесло?
– Если честно, уже давно хотелось махнуть куда-нибудь далеко от города… Отец душнил меня своими упреками в безработности и бездетности. Каждый раз, как приходила домой, устраивал допросы, которые особенно напрягать начали, когда по дурости я рассказала ему об этом придурке. – Еле сдерживаю смешок.
– Кстати, как его звали?
– Женя. Фамилию не спрашивала. Так вот я после очередной ссоры с отцом и съебалась к нему.
– Жила с ним? – Оля старается не выдать возбужденности, но глаза подводят и предательски бегают по мне двумя огоньками.
– Не долго. Когда состояние аффекта прошло, и я осознала, что нахожусь с мужчиной в одном помещении наедине, было поздно отступать. Но Женя и не наводил излишней жути, как ни странно. Вел себя гостеприимно и беззаботно. Когда люди начали дичать, его друзья зачастили к нему в гости с предложениями свалить в деревню. Я согласилась и его уговорила. Там мы жили в самом крайнем доме у бабушки кого-то из друзей. Старуха щедро угощала нас едой. В погребе прямо под домом были большие запасы воды. Спустя время на дом напали, видимо, поэтому. Мы забаррикадировались, но крики мужиков снаружи были настолько угрожающими, что я не выдержала и бросилась через окно. Бежала по всей деревне охваченной пожаром, который только сильнее подгонял куда-то. Выбежала на дорогу и прошла несколько километров. Дальше вы уже знаете.
– Ясно. – Оля тоже не выносит тишины наедине с кем-то, что видно по ее сочувственному выражению лица. – А отец тебя не ищет?
Поток слез застелил мне глаза, сердце сжалось кровавой губкой, свернуло трубочкой все тело. Желудок полыхнул. Горе наступает очень кстати, так как Оля обняла меня, перестав, наконец, все это спрашивать.
Что-то мешает мне рассказать ей о многом другом. Тут все серьезно… В автобусе тогда все было не так, особенно на контрасте с остальным днем: в деканате административное хамло нагрубило из-за мелочей каких-то, одноруппы киданули конкретно в «групповой» работе потому что «нехуй было отсиживаться молчком в беседе, пока остальные честно работали». Вообще я отстраненно-небрежное отношение к себе начала замечать еще с детства, когда мы с папой в каком-нибудь общественном месте гуляли, и он говорил «Девочка, ты кто?» Условно также в этот день мне и сказал весь универ, будто сговорившись на последнем году душноснобского обучения. Села в самый хвост автобуса, досадуя на ебливые наушники, что забыла дома. И этот пес присел рядом в своей тупой куртке в клетку, как на вокзальной сумке, в которой цыгане крадут детей, если верить маминым рассказам из детства. Единственное место, где могу по-настоящему расслабиться: мир за окном, ты в окружении людей, на тебя ложивших хуй, и, слава богу! Никто не доебется и т.д. Как вдруг возле остановки пробегает смешнявая собачка-такса на поводке у додика в болоньевой синей куртке и дебильной шапке с помпоном. Я комментирую такие вещи тут же.
– Тык-тык-тык, ты-рык, тык-тык, ты-рык, тык-тык, – втупляю в собачку, не замечая, как, тупая дура, вслух это все произношу… Такса резко опирается передними лапами додику на ноги, нагло что-то вынюхивая своим длинным шнобелем, подобно еврейскому ростовщику, взыскующим долгожданный долг.