Роман Корнеев – Гать (страница 29)
Кому вы такие нужны, дармоеды. Клерки низшего звена, продавцы воздуха вразвес.
По ним я точно скучать не стану, подумать так, именно от этих надоевших призраков я в первую голову и хочу поскорей избавиться. Эти мерно тикающие в углу часы с каждой секундой отдаляют меня от очередной встречи с двумя чертями в человеческом обличье. Сколько мне от них порой доставалось, никакого житья, особенно после очередного побега, только вагон пафосу — дворняжка-убегашка, никуда ты не денешься, шалава, куда тебе без родни.
Обиднее всего было то, что я понимала — в чем-то они правы. Так и так — поймают и приведут обратно под белы рученьки. Под мамину юбку сунут, да еще и особый надзор учинят.
Это теперь тебе яснее ясного, как все работает. Про ювеналку и самые демократичные на свете школы, которые ни дня пропускать не след, если не хочешь проблем себе на голову. Добровольно-принудительное счастье, от которого хоть волком вой. Я и выла, пробиралась ночами в ванную и выла в полотенце, проклиная всех вокруг на чем свет стоит, но в первую голову проклиная того конченного мудака, что жил когда-то на чердаке соседнего дома.
Что я вообще, тощая девица коленками назад, нашла такого в этом вечно кашляющем сиплом доходяге, как он сам повторял, смеясь, «в самом расцвете сил», что может быть хорошего в жизни бездомного аутло, вечно мокнущего на крыше под дождем в неотступном отходняке после вчерашнего? Для меня этот патлатый парень выглядел отдушиной, дверью в иной мир, где тебя не изводят вечными нотациями, не пытаются взять моралью на измор и не требуют соответствия дуракцим нормам. Да, в том мире проще сдохнуть под забором, чем в этом, но счастья подобное понимание ничуть не прибавляет. Я ненавидела его за то, что он смалодушничал тогда, сбежал, оставив меня наедине с родней, школой и чертовыми социальными обязательствами. Но ничего, со временем меня отпустило, как только мне хватило ума сообразить, что на самом деле меня в этом доме ничего не держит. Ничего, кроме дурацкого времени.
И вот я дождалась. Мы с мамой сухо обнимаемся, она осматривает меня напоследок и машет рукой, иди, мол, такси тебя ждет.
И я иду. Формально, меня ждет билет до тихого академического городка, где все крыши — не выше деревьев, а все кругом учатся, книжки читают. Ну, или дуют целыми днями на сборищах трехбуквенных обществ, где все со всеми в кучку. А потом демонстрируют по кампусу, завернувшись в матрас.
Хренушки. Только там меня и видели. Не для того я терпела столько лет, не для того столько лет ждала.
Теперь я свободна. Мне плевать, на что там взят студенческий кредит. Там, куда я на самом деле направляюсь, ни черта не смыслят в студенческих кредитах. Но там у меня есть хотя бы крошечный шанс встретить того, кто еще живет.
7. Фейерверкер Козлевич
Круг замкнулся, но будет разорван
Изнутри меня ест это чувство
Кровь уже не имеет вкуса
Сперва Козлевич не поверил себе: ему показалось — в лесу скандалила сойка.
Воздух был студеным, и хотя тона кругом были осенние, теплые, валкая листва грудилась под деревьями уже без былой яркой желтизны, промокшая насквозь и местами почернелая, она обыкновенно предшествует первым снегопадам.
Сойке в такую погоду самое дело убраться восвояси поглубже в дерева, к озимым запасам, однако наглая птица все продолжала скандалить. Видимо, кого-то прогнать старается, подумал Козлевич, делая широкий шаг в осинник. Разом вспомнился родной дед по матери, тот обожал общаться с птицами.
— Пинь-пинь-тарарах! — высвистывал дед, будто птицам до него было дело. Впрочем, соек дед тоже не любил. Глупые, скандальные птицы, один шум от них.
Вечерний свет на глазах уходил, и черные стволы деревьев опрокидывались на Козлевича фиолетовыми ровными тенями.
На месте. Козлевич взглянул на часы. Он был как всегда точен. Осталось понять, где же полковник, до сих пор тот никогда не опаздывал. Впрочем, Козлевич сам велел агенту идти сюда через лес, для конспирации, а на краю болот недолго и заплутать. Что ж, переждем, здесь такая красота.
Вот только эта проклятая птица, трещит, не унимается, кружит. Врановые все такие, любят напустить тревоги, пусть сойки и пестры на перо, синица-переросток, а накаркать куда как горазды.
Приглядевшись повнимательнее, Козлевич тут же решительно полез в карман за «вальтером». Не зря причитала сойка. Тело полковника уже остыло, хотя кровь еще не кончила густеть. И листья вокруг нетронуты. Выстрел в упор, полковник упал и больше не шевелился. Работа профессионала. Которому, впрочем, не хватило ума дождаться здесь Козлевича, подстеречь. Или, напротив, вовремя свалить, не подставляясь. Как любил говаривать трактирщик Паливец, лучше воробей в клетке, чем сойка в небке. Чертова сойка, когда уже она заткнется.
И что теперь поделать? Бросать тут тело, так его, пожалуй, только по весне и найдут, места глухие, даже по местным болотным меркам. Грибников тут отродясь не видали, да и едят ли вообще здесь грибы? Козлевич задумался. Разве что маринованные свинушки, спецом разводят для питейных заведений, как закусь под эль, обмакивают в кунжутное толокно и едят. И так нет. Так о чем это он. Тащить полковника на себе — урядник на станции первым делом заинтересуется, где вы такого пассажира в лесу, гражданин хороший, срисовали, а сами чего там в глуши припозднились, погодите, вот и «вальтер» у вас именной, а на документы можно ваши взглянуть?
Козлевич поморщился. Времена стали неспокойные, стоит ниточке потянуться — поди весь свитер распускать. Козлевич ходил в лес, значит много думал, а раз думал, значит что-то задумал. Взять его поскорее в железа до выяснения.
Опасения вызывал никакой не урядник — от его назойливости Козлевич был способен избавиться, даже не вынимая заветную визитную карточку Его Высочества из портмоне, это было ультимативное оружие на куда более сложный случай, размахивать им на станции жеде было в высшей степени неразумно — только лишнее внимание к себе привлекать. Но и попадать в бумажные рапорта даже в нейтральном статусе свидетеля в ближайшие планы Козлевича совсем не входило. Затаскают, как есть затаскают.
Болотная бюрократия во все времена славилась своей въедливостью. Крот истории роет медленно, ползет улита по склону до самых высот. Чиновник же перекладывает бумажки. Пока однажды та бумажка не попадет в нужные руки и не сдетонирует там подкалиберным снарядом. А что это господин фейерверкер делали в темном лесу в столь неурочное время? А покойный господин полковник разве не был вашим сослуживцем у ленточки у надесятом году? Вот тут у вас написано, «нашел тело», быстро вышел и пошел, называется нашел. Совпадения очень любят следователи по особо важным делам центрального управления политического сыска Его Высочества. Козлевич молча отсалютовал уже едва различимому в полумраке телу и так же молча двинулся обратно к станции, да не по прямой, а в обход, настороженно поглядывая по сторонам.
Сгустившиеся сумерки его совершенно не смущали, мерцающие во тьме зрачки Козлевича были способны ориентироваться в ночном лесу не хуже, чем белым днем. Смущала его встреча с тем или теми, кто запросто подстрелил его агента. Не к добру это, ой не к добру.
Как и эта явка. Козлевич назначил встречу сам, не оглядываясь на согласованный график рандеву, и уже тем самым поставил себя и агента под удар, но теперь — учитывая последние печальные обстоятельства — можно было не сомневаться, Козлевичу ничуть не показалось. Все эти участившиеся с обеих сторон судорожные движения у ленточки были не случайны. И полковник об этом или что-то узнал, или нечаянно подставился уже одними своими попытками что-то по наводке Козлевича выведать. Среди старых вояк, среди благородных домов с подпаленными хвостами, среди гражданской шушеры. Кто-то из них что-то знал, и вот теперь полковник мертв.
«А я еще нет», усмехнулся про себя Козлевич.
Но пространство для маневра, что ты там себе ни думай, с каждым днем все сужается. Раньше-то как бывало — ничто не выдавало Козлевича, ни неуставные галифе, ни радистка на сносях. Золотые были времена, иные любители посмотреть на шпили не вылезали со светских раутов, свободно цыкая там зубом и матерясь на обслугу, не вовремя подносящую шампанское. Где они все теперь? Разлетелись по свету почтовыми голубками. Кого выставили под белы рученьки персоной нон-грата, кого гоняли уже всерьезку — с факелами и загонной охотой. Тут на болотах предпочитают работать по классике, никто не забыт, ничто не забыто. Это с виду тут живут господа благородные, а в зубы каждому второму загляни — там такие клыки торчат, что только диву даешься.
Впрочем, самого Козлевича подобное соседство ничуть не беспокоило. Плавали — знаем. Беспокоило то, что со временем то, зачем его сюда засылали, порядком подзабылось, и на депеши его отвечали все реже, и будто бы даже с ощутимой неохотой, как будто каждая новая каблограмма вызывала в «центре» все большее раздражение.
Если от шифровок могло нести ледяной злобой, то это была она.
«Ваша информация не подтверждается, продолжайте наблюдение, перепроверьте источники, вероятно, они скомпрометированы».
Это было больше похоже на издевательство. Козлевича как-то на первое апреля по радио поздравили с рождением сына, так вот, это было не так обидно, хотя Козлевич уже шесть лет не бывал за ленточкой.