Роман Клещёв – Докучаев (страница 2)
Командирский вагон, неприметный, дополнительная броня сбоку прикручена, колеса увешаны щитами. Вооружение, кажется спарка «Максимов» наверху, окна, шторы, труба печная дымок уютный пускает. Командование красное там сидит, наверное, с утра чаёк, кофеёк, а кто водочку с похмелья, понемногу конечно, чтоб запаха не было. Курят. Греют завтраки. В окнах никто не мелькает. И вообще вокруг никого, караулы у леса не выставлены. Смело ведут себя большевики. Уверенно. Значит, у них и причины на то есть. Значит, они вокруг хозяевами себя чувствуют, всё здесь только им теперь принадлежит. А он чужой на этой территории. Тогда и некуда бежать получается. Только прятаться, хорониться остается.
Что же он стоит не едет, около получаса прошло. Холодно лежать. Но не отползает Докучаев, хоть и замёрз, ведёт боевое наблюдение. За это время увидел только пару красноармейцев: один прошёл без винтовки с охапкой дров по платформе вдоль командирского вагона и сложил их, по-видимому, около входа, так сказать принес. Другой со скрипом приоткрыл в соседнем вагоне маленькую полукруглую дверцу, пару раз затянулся папиросой, выкинул окурок, крякнув, высморкался, вытер рукой большие усы, затем – руку о грязную тельняшку и с грохотом ту дверцу обратно запер.
Почуял, пахнуло табаком-самосадом, крепкий, хороший табачок. Опять потекла во рту слюна, и вскружило голову то ли от тачного запаха, то ли от голода. Третьи сутки не куривший голодный Докучаев разозлился, решил всё, хватит, уйдет поезд, ворвётся на станцию, а там, на запад, к Украине.
Послышался щелчок, а затем что-то лязгнуло под штабным вагоном. Он пригнулся, глядит, под вагоном что-то показалось, будто повисло, качнулось чуть-чуть, толком не разглядеть. Нога, вторая, по лесенке будто. Человек спустился и на четвереньках пополз по шпалам. Потихоньку аккуратно высунулся и огляделся по сторонам. Затем вылез, встал и, ухватившись за ограждение, ловко взобрался на боковую платформу вагона, где спокойно, чуть ли не насвистывая, стал прогуливаться. Он был без оружия в светлом овчинном тулупе, на вид молодой, лет двадцати пяти. Подошёл к окну штабного вагона, заглянул в него, затем пританцовывая, направился к следующему, и, лязгнув стальной дверцей отсека исчез.
План в голове внезапно кардинально начал меняться, конструкция дальнейших действий прорисовалась за мгновение. Но тут он или пан или пропал. Если не удастся и возьмут в плен, то лучше пусть штабные, там хоть и красные, но офицеры, и даже бывшие царские. Дерзкий и авантюрный новый план включал попытку захвата врасплох, покушения на самое сердце стального Карла Маркса. Логика интуитивна, проста и смертельно опасна, по горячим следам того чудика, только что выпавшего из-под вагона, немедленно «вернуться» и попытаться стать непрошеным гостем. Докучаев, долго не раздумывая пополз и притаился за сухой травой. Осмотрелся по сторонам – никого. Сердце билось в груди, сотрясая ослабленное тело. Он вскочил, снял винтовку и побежал. Вагон приближался очень быстро, несколькими бросками он пересек заснеженный кювет и припал на насыпь к колёсам. По сторонам по-прежнему никого не было. Шансы оставались. Он осторожно заглянул под вагон на ту сторону, там левее похоже станция, виден только край изгороди, и откуда-то доносится гармонь. Почему-то до этого он её не слышал. Гудок поезда раздался неожиданно, намекая, что пора действовать. Он ползком рванул под забитое снежной пылью днище вагона. Тут рессоры, стальные пластины на огромных болтах и гайках, трубки и кованые рамы, пахнет горелой смазкой, лесенка железная в три ступеньки вела наверх к полу, над ней видны контуры большого прямоугольного люка, пролезть через который можно без проблем даже с оружием. Люк тот без петель, без ручки, оклепан сталью, там, где щели видна наледь, она чуть отвалилась и подтаяла. Только что этот люк отворялся.
Он огляделся и присел на колени, сжался как пружина стальная, винтовку держа, ни штыка, ни патронов, всё равно уже. Ей можно и так убить кого хочешь, хоть стволом хоть прикладом. Здесь внезапность важна, неразбериха. Одна попытка у него. Штабной вагон, бронированный красный поезд, самоубийство, в голове мелькнуло. Возможно. Но в лесу третьи сутки тоже самоубийство. Тот же исход. И что там, на станции ещё не известно, могут и вовсе не подпустить, если часовые толковые и пулемёт. Если даже ночью ползти, то обычно костры по периметру жгут и ими всё освещают. Всё, хватит, решено. Что бы сделал этот «кавалер», если бы вернулся, вот так сразу, назад, может чего забыл? Как бы он поступил? Так скрытно, странно себя вёл, оглядывался. Не известно, так всё не определенно. Что бы он сделал-то…?
Докучаев поднял руку, сжатую в кулак и трижды постучал по люку. Что-то послышалось, внутри…
Дверца дёрнулась, посыпались снежинки, распахнулась. Ворвавшийся внутрь морозный пар облаком заслонил на секунду видимость. Вскочил Докучаев по лесенке, ухватился за что-то, держа винтовку. Не думая, подтянулся, вскочил, усевшись на скользкий пол, навёл оружие на того, кто открыл ему, огляделся по сторонам, молниеносно, никого за спиной.
Снега натащил, встаёт осторожно, скользит по паркету. Крошится с него лёд в тепле, падает и сразу тает. Откинул назад капюшон, держа на мушке неприятеля. Огляделся украдкой.
– Руки…! Кто ещё в вагоне? – прохрипел Докучаев, и раскашлялся.
– Никого.
– Подойди… Кхм-мм… Медленно только.
Держа руки на уровне шеи, она, испуганная, сделала два шажка в его сторону.
– Хорошо…, стой. Медленно опусти руки и тихо закрой люк.
Она подчинилась.
– Руки подними. Ты кто такая?
– Я?
– Да.
На лице её была и растерянность, она не знала что ответить.
– Можно я завяжу пояс? – голос дрожал, она глянула на болтающийся пояс, надетого на ней тёмно-зеленого поношенного шёлкового халата. Под ним виднелась порядком вытянутая серая тёплая пижама.
– Повторяю вопрос…
– Я… Кхм… никто, убираюсь здесь, тут…
– Убираешься?
– Да.
– Ты прислуга?
– Нет, я… домработница…– ответила она уже уверенней.
– А, тряпка где, веник?
– Я… уже всё… убралась… везде…
– Ага, а где народ?
– Какой?
– Ну, это же командный вагон, где все?
– А… ушли… по вагонам …
– А это кто был…?
– Где?
– Внизу, убежал кто?
– Это… Толя, приходил… чинить…
– Чинить?
– Да. Там…. Туалет… не работал, он чинил…
– Он солдат?
– Да.
– А чего он через пол ушёл?
– Он… так ему нравится… больше…
– Так он к тебе приходил?
– Нет…, то есть… и да… немного….
– Интересно… Ты пока пояс свой не трогай. К запястью его привяжи, живо. Ну!…. Быстрее! И молчи, отвечай только на мои вопросы.
Она испуганно глядела на него. Он приказал ей просунуть руки между металлическими балясинами винтовой, ажурной лестницы, ведущей к пулемётной турели и, когда она подчинилась, быстро связал их поясом, накрепко. После чего опустил винтовку и спокойно стал осматриваться.
– Кто-то может сейчас войти?
– Сейчас? Не знаю…, но… могут и… или… позвонить…
– Ну, ты же на звонок не ответишь?
– Нет…, конечно.
Он обернулся и увидел висящую на стене портупею с ремнём и «Маузером» в коробке. Поставил винтовку к стене рядом и взял пистолет, проверил, он был почти новый, пахло кожей и смазкой, полностью заряжен.
Она внимательно наблюдала за каждым его движением.
– Могу я знать кто Вы такой? И что Вам угодно? – это уже звучало провокационно.
– Я ж сказал молчать.
Докучаев осматривал шикарный интерьер вагона, осторожно продвигаясь. В спёртом воздухе сильно пахло куревом и вчерашней пьянкой. Мимолетно глянув в окна, он аккуратно прикрыл занавески, стараясь держать ствол в сторону уборщицы, не ставая к ней спиной.
– Так, – сказал он, обыскав висящую на стене шинель и форму. Хм… Начальник поезда. Комдив… Душевская… Нина Дмитриевна…, а на фото Вы и вовсе не похожи на прислугу. А Меня зовут Андрей Силантьевич Докучаев… я штабс-капитан императорской армии его Величества. Очень приятно, вот и познакомились.
– А, мне… нет. Совсем. И прислуга – это пережиток… старого режима. Пора бы знать.
В нагрудном кармане кителя он обнаружил красные потёртые корочки удостоверения: – …приказом ВЧК…. РСДРП…. ноября 1917 года…., назначить Душевскую… Красным командиром батареи…
– И что Вам угодно товарищ Докучаев? – заметно приободрилась Комдив, – Я так понимаю, Вы меня в заложники взять хотите? Или что убить? Вы ведь корниловец? Верно? И как посмели ворваться? Ну, с винтовкой да пистолетом против моей своры долго не удержитесь, я Вам сразу говорю. При этом она наклоняла голову, пытаясь поправить стрижку каре.
– Мой Вам совет! Вы ведь наверняка бежите? Догадываюсь откуда. Из-под Лугового, верно?! Из частей смерти?! Оттуда вас третьи сутки как погнали! Так вот, Вы либо дезертир, либо из тех, кому удалось вырваться из окружения? Права? А? Офицер?
– Ну конечно…. Вы же командир…, конечно же, правы – ответил спокойно Докучаев, при этом продолжая обыск вагона на предмет спрятанного оружия. Снег на его фуражке и шинели быстро таял от жара, источаемого печью, и тут же превращался в мелкие и крупные водяные сгустки, падая затем каплями на ажурный красно-зеленый ковер, – Только скажу Вам, дезертиров у нас не водится. В отличие от вашей как Вы успели заметить своры.
Разозлив красную пленницу пока что кроме «Маузера» ему удалось найти новую кавалерийскую саблю, в стандартном обрамлении висящую у входа, незаряженную трехлинейку в углу шкафа, штык и множество патронов к ней россыпью в деревянном ящике. Тут же сбоку у шкафа стояли друг на друге ящики со снаряженными пулемётными лентами. За стёклами буфета среди бокалов обнаружился маленький симпатичный «Браунинг» с ореховыми вставками на рукоятке. Его Докучаев сунул в карман своей шинели. Он тщательно всё осмотрел, каждый закуток вагона, который представлял изрядно потертые апартаменты в английском стиле из красного полированного дерева с коричнево-горчичными текстильными вставками и с узорами по стенам. В небольшой ржавой круглой печке-буржуйке бодро полыхали дрова, печурка явно не вписывалась в столь богатый интерьер, около неё были аккуратно сложены березовые поленья, сама она стояла на стальной плите на полу. По стенам кое-где висели репродукции европейских художников восемнадцатого века, панно со сценами охоты: всадники, собаки атакуют волка. Небольшие рога копытных на стенах, бронзовые канделябры с маленькими вытянутыми лампочками, которые теперь имелись не везде, и только одна из них освещала пространство за ширмой, откуда выглядывала резная ножка деревянной кровати. Посреди вагона располагался длинный неширокий стол орехового дерева с затёртой местами до древесины полированной поверхностью, в итальянском стиле. На нем стояли две коричневых бутылки из-под вина, несколько немытых стаканов, остатки хлеба, еще какой-то засохшей снеди, вроде овощей, горы окурков в пустых стеклянных банках из-под тушенки, какие-то бумаги лежали сбоку в беспорядочном виде. Вилки и ножи со стола он уже зашвырнул за платяной шкаф на всякий случай. Тут же рядом располагалась черная винтовая лесенка, собранная из стальных деталей, скрепленных болтами, ведущая в пулеметную турель на крышу. Около лесенки привязанная к балясинам стояла и злобно наблюдала за каждым его движением захваченная Душевская. Над её головой чуть покачивался кусок висящей сверху полупустой пулемётной ленты, видимо оружием всё же пользовались. Большинство окон были зашторены или закрыты бронированными ставнями. Проникающего сквозь четыре открытых окна света вполне хватало, и тянущиеся по диагонали сверху вниз лучи уже рассекали призраки табачного дыма. В дальнем углу за узкой деревянной дверцей притаились душ и туалет. Туда Докучаев также заглянул: бронзовые вентиля и медные краны уже не мерцали новизной, но английский фаянс выглядел превосходно, изысканная турецкая плитка на полу, и чистые отбеленные полотенца весьма вписывались в антураж вагона для первых лиц.