Роман Кашин – ЛЕГЕНДЫ ЗИМЫ. ВЕРБА И ГРАНИТ (страница 5)

– Эй, ты живой, так твою растак?! – дюжий водила тряс меня за плечо, другой рукой нежно, как ребенку, стирая снег, полностью залепивший обзор. – Дай хоть лицо твое увидеть, Раскольников гребаный!

– Почему Раскольников? – я принялся медленно выпрямлять ноги.

– Потому что убивец, – отрезал он, помогая мне встать.

Все казалось нереальным. Я опирался о капот неизвестной спортивной машины с низкой посадкой и плавными обводами. Полностью укрытая снегом, она была, тем не менее, очень красивой, пожалуй даже, самой красивой из всех, что я когда-либо видел. Бьющий в глаза свет фонарей отражался от снега на крыше, казалось, она вся в огне, огонь дрожит в каждой капле на стекле или капоте. Между тем остановилось еще несколько автомобилей, начали собираться люди. Водитель занервничал:

– Может, давай подброшу куда? Адрес-то свой помнишь?

Я назвал. Он обрадовался:

– Ну вот, а ты говоришь! Голова, значитца, в порядке. И ведь почти по пути.

Садясь внутрь, я бережно занес пострадавшую конечность, но она, против ожидания, вела себя отлично. Оба долго молчали, водитель – не зная, как себя вести со стукнутым на голову, а я – просто потому что. Фонари мелькали перед глазами, светофоры сливались в цветные пятна на мокром стекле, в голове цыкало, будто капает в пустое ведро. Резкий поворот, и маленькая фигурка-башкотряс на приборной панели поехала вправо. Я дернулся, чтобы поймать, но башкотряс, зацепившись за неровность, устоял, только быстро-быстро затряслась, укоризненно глядя на меня, голова льва. Слева стояли еще три таких же, с пушистыми метелками на концах хвостов.

– Классные, да? – с облегчением нарушил молчание водитель. – Меня, кстати, Леха зовут…

Я проводил машину тезки глазами, дождался, пока очерченный светом фар заснеженный силуэт не исчезнет за поворотом, оставив красный отсвет на маленьких ажурных колоннах у входа в Скорбященскую часовню. Но вот и отсвет потух. Четыре льва, мой Грибоедовский Тетраморф, мда… В игре с сохранением это была бы минус одна жизнь.

Поднимался я по лестнице осторожно, однако нога не преподнесла ни одного сюрприза. Будто бы и не было –треклятой лестницы, скольжения с поребрика в заснеженное хлябь дороги, ни эмблемы со скачущим конем, несущейся прямо в голову.

* * *

Встретились мы с Уной легко, я действительно без лишних сложностей, еще только подходя к Менделеевской линии, выхватил глазами ее мешковатое облачение. Надо ей отдать должное – девушка старалась, что называется, затеряться в толпе, однако даже среди самобытных студиозусов Уна выглядела инородно. Я поздоровался, она посмотрела на меня снизу вверх, молча кивнула и улыбнулась, слегка растянув уголки губ.

Хорошему впечатлению сильно мешали глаза. Смущала не форма (немного миндалевидная) и не размеры, а цвет – они были слишком светлыми, почти белыми. Смотреть ей в лицо порой было почти неприятно, будто играешь в гляделки с огромной птицей или кем похуже из царства обитателей глубин. Девушка сама, видимо, это понимала, потому что все время прикрывала глаза, пряча за длинную челку.

Вообще, если убрать старания походить на клишированного тинэйджера, приверженца неведомой антикультуры, Уна могла бы считаться привлекательной. Довольно короткие белые волосы, находящиеся в перманентном художественном беспорядке, полные губы без признаков постороннего вмешательства, небольшой аккуратный носик. Скулы не сильно выделялись, так что овал лица был мягким, приятным.

Двигаясь с толпой дымящих студентов и аспирантов, мы обошли ряды кованой решетки, улыбнулись охране, показали удостоверения и вышли в широкий холл, ведущий к кафедре. Дорогу я отсчитывал по бюстам великих. Времена накатываются, как волны, но незыблемыми среди океана хаоса и безумия остаются скалы авторитетов, на коих и уповаем!

Помещение для консультаций отыскалось сразу же, секретарша оказалась не только старой знакомой (по учебе), но еще и полностью в курсе о семинаристах и экстернатуре, так что мигом нашла пустующую аудиторию, хоть и небольшую, почти каморку. Конечно, не обошлось без снобистского поджимания губ и задирания острых носов:

– Вообще, аудитории для семинаров нужно выбивать заранее, через научрука.

– Мариночка, в следующий раз обязательно так и сделаем, пусти нас, пожалуйста.

– Ладно, но только на первый раз. Сама вас зарегистрирую, – Мариночка вздернула носик-пилочку и сменила гнев на милость. Достала тетрадь: – Девушка, имя, пожалуйста, и кто научрук у вас?...

– Олесьева, Унтти Тойвовна. Научный руководитель – профессор Пражский Владимир Евгеньевич.

– Ой, какое имя интересное, финское? Пожалуйста, по буквам…

Уна продиктовала, тщательно выговаривая звуки, смиренно поводя очами. Чувствовалось, делала это не в первый раз. Держалась, надо сказать, она уверенно, явно чувствовуя себя в этих стенах как рыба в воде. Нет, ее имя не финское, ижора, Ленинградская область, деревня Хирвисуо. Год рождения …

На этом месте, признаться, я насторожил уши. Как выяснилось, Уна была лишь немногим моложе меня.

Лаборант был предупрежден, так что не прошло и пяти минут, как я уже поворачивал ключ с фигурной бородкой и подвеской с таинственной надписью «637 а.к.» в двери аудитории. Войдя, Уна тут же, шумно выдохнув, сбросила с себя куртку и расшитый матерчатый рюкзак, больше похожий на торбу – с болтающимися подвесками и шнурами. Куртка обмякла в кресле, будто огромный сдувшийся шар, а Уна повернулась лицом к окну и с облегчением потянулась.

Небо было пасмурным, но относительно чистым, кое-где даже пробивались солнечные лучи. На другом берегу Невы блестел и будто бы слегка подтаивал укутанный туманной дымкой купол Исаакиевского собора. Знаменитая городская панорама и точеная девичья фигурка в окне на ее фоне показались мне невыразимо органичными, подстать друг другу. Гибкий девичий торс был облачен в вязаную кофту с высоким горлышком, покрытую красным, зеленым и белым узором. На шее на кожаном шнурке болталось костяное или деревянное украшение. Девушка потянулась, быстрым движением распушила волосы, а потом склонила голову и искоса взглянула на меня:

– Гончаров?...

– Что? – оторваться от нее взгляд на этот раз оказалось несколько сложнее.

– Иван Александрович, 1812-го года рождения, русский… вы хотели мне про него рассказать.

– Да, конечно.

В следующие полчаса мы перешли на ты, а я включил старшего товарища, распускающего хвост перед миловидной курсисткой. Это оказалось очень просто – Уна смирно чиркала что-то в тетрадь (взятую из той самой торбы), в нужным местах задавала правильные вопросы и послушно улыбалась на всякие глупости вроде «Штольц это гончаровский Франкенштейн». Я плел всякую академическую околесицу, ходил перед доской, манерно покачивался и в итоге поймал себя на желании заложить большие пальцы в проймы несуществующего жилета. Когда вдруг:

– А почему Корделия? – прозвучал напряженный голос девушки.

– Ну, ээээ… Обломов сравнивает Ольгу с шекспировской Корделий…

– А почему «с шекспировской»?

– А с какой же еще?

Уна выставила впереди себя стул, поставила на него ноги и со вздохом облегчения откинулась на спинку, рюкзак-торба примостился на коленях. Ботинки у нее были знатные – я таких чудовищ, пожалуй, не встречал даже в клубах: черные, с массивным носом, шитая подошва шириной в два-три пальца и протекторы не хуже, чем у внедорожника. Из торбы была извлечена другая тетрадь и открыта на одной из многочисленных цветных закладок. Рука поднялась, в очередной раз cдвинув челку на глаза:

– Ммм… Сёрен Кьеркегор, «Дневник обольстителя»… Героиня тоже Корделия, яркая и страстно чувствующая девушка,– Уна оторвала глаза от тетради, продолжая рассуждать: -- По характеру эта Корделия больше похожа на обломовскую Ольгу, чем шекспировская. В «Короле Лире» Корделия – просто преданно любящая дочь. Не думаю, что Обломов хотел от Ольги дочерней любви, разве нет? – девушка улыбнулась, наклонила голову и в очередной раз прикрыла глаза белой прядью. – Год написания вполне подходит, 1843-й.

– Пфф… первый раз об этом слышу.

– А раз не слышал, значит, не было, так?... Можно зачитать?

– Сделай одолжение, – постарался вставить я саркастическую нотку, но успеха не возымел.

– Я тут специально выписала… вот: «В ней есть душа, страсть, фантазия, словом, все необходимые данные, но они еще не прошли через горнило субъективного размышления.» И еще: «Играла она какую-то шведскую мелодию. Игра ее сразу выдавала недостаток подготовки и уменья: она горячилась, обрывала, но затем вновь лились тихие мелодичные звуки. Я осторожно затворил дверь и стал за нею, прислушиваясь к переливам ее душевного настроения. Иногда в ее игре звучала такая страсть… Страстные звуки сменялись тихими и грустными, затем опять звучал восторженный дифирамб… Я мог бы, пользуясь минутой, ворваться и броситься к ее ногам, но это было бы безумием.»

– Ну, похоже, ну и что? Романтическая героиня того времени – «и жить торопятся, и чувствовать спешат»…

Внутри у меня копилось раздражение, смешанное с разочарованием. Какая, черт меня раздери, Уне разница, чью Корделию имел в виду Гончаров? Мы тут зачет получаем или сотрясаем устои? Трачу личное время, в конце концов, а мне никто даже спасибо не сказал. Хотя, с другой стороны, чего я ожидал, восторженных дифирамбов, объятий, поцелуев? Перед моим внутренним взором встали ее белые глаза. Уфф… пусть будет Кьеркегор, только поцелуев не надо!