Роман Кашин – Дар Пыльной Розы (страница 2)
Обратно в хозяйственный двор Свен уже не торопился. Городская жизнь шла своим чередом, по грязным улочкам сновали бойкие торговки жареной рыбой, расхваливая свой немудрящий товар. Копченые молодые сомики и моллюски на палочках шли нарасхват, хотя более половины продаваемых сомиков были отнюдь не молоды. У ног торговок помоложе увивались кошки и дети помельче. Более взрослые уже норовили что-нибудь стянуть, так что то тут, то там раздавались шлепки, обиженный детский рев и неуемная божба. Одна дородная девица, чтобы наказать особенно нахального карапуза, даже сняла лоток и, подобрав юбки, бросилась на своего обидчика, потрясая выдернутой из ближнего плетня длинной хворостиной:
– Ах ты, сопляк, а ну держись, попомнишь у меня тетю Сороку и тот момент, когда ты решил запустить в нее комком грязи! Да сам сэр Бодрияр Хоробрый не задавал дракону такую взбучку, какую сейчас получишь ты, отродье грязной куницы, не будь я дочь ловца омаров для двора Его Высочества!
Очевидно, такие сцены у турга не были редкостью. Наглый малец, выслушав отповедь, ни мало не оробел – нырнул в низкие ворота, ведущие с рыночной площади, наполовину заложенные прелым сеном, проскользнул под ногами степенно идущих с огромными кошелками сквайров покупателей и был таков!
Спустя минуту-две его нахальная физиономия уже появилась над самым краем стены, примыкающей к караульному помещению, где всегда спали охранники, утомившиеся от опасной службы. Сорванец корчил рожи, плевался и кричал торговке, что ее рыба не стоит ни единого медного су, а омары – на вкус как помои. Он много еще поведал бы собравшейся на площади гогочущей толпе, если б молодой стражник не изловчился тихо взобраться наверх и не возник у него за спиной, подобно ангелу мщения, и, схватив за шиворот, не передал смеясь в самые руки беснующейся под стеной девице. Та, благодарно улыбнувшись, тут же изогнулась так, чтобы предстать перед своим спасителем в позе, наиболее радующей мужской глаз, руки ее между тем отнюдь не дремали – пахнущие рыбой пальцы вцепились в рубаху и штаны малолетнего нарушителя спокойствия. Розга была наготове, так что экзекуция произошла быстро и не потребовала вмешательства судейских или иных чинов. Под хохот окружающих дырявые штаны были безжалостно сорваны, раздался свист розги и уже спустя минуту толпа начала отсчитывать удары.
Толпа веселилась, особенно старались подмастерья с ближней улицы, худые и грязные, пахнущие кислотами скорняка:
– Эй, Сорока, не бей так сильно, это же твой будущий муж…
– Сильней, сильней приложи, у задницы память лучше, чем у головы!
– Зажарь, как рыбку, вон какой тостенький! И продай мне за грошик.
К тому моменту, когда торговка выдохлась, а сорванец удалился, придерживая штаны и гордо шмыгая носом, брошенный почти без присмотра лоток был уже наполовину разграблен как прохожими, так и другими мальчишками, приятелями наказанного. Не упустил свое и Свен – вдоволь посмеявшись, он первым прокрался за спину крупной женщины, продающей огромного налима, и снял обильную жатву с оставленной без присмотра снеди. Три крупных корюшки радовали его глаз и обоняние, когда он взялся за деревянные перила лестницы, ведущей через ворота Вышгорода в хозяйственные дворы Школы. Если не считать шишки на затылке и бредней старухи Луизы, все шло даже слишком хорошо.
– Видал, как у башни вчера палач орудовал, плеть долетала аж до конца площади? – беседовали двое мастеровых, пониже и повыше, оба были в заношенных хламидах с подпалинами на бедрах. «Кузнецы» – смекнул Свен. – А ну кому копченого лосося, прямо из дворца Бодрияра Хороброго? Даю попробовать! – это орал неопрятный рыжий поденщик, потрясая огромным свертком. – Скажи, пожалуйста, «на пятак», а ты бери сразу на два, не пожалеешь. Сестра Мириям свои снадобья кому попало не продает, мужской силы больше не становится… Рынок жил своей суматошной жизнью.
Юноша обкусал честно украденную рыбку, вытер о запястье жирные губы и бросил несъедобный хвостик метнувшемуся под ноги огромному рыжему коту. После чего, выплюнув рыбью голову в сторону проходящей мимо стражи, замер, примериваясь к оставшимся двум. От витражного окна Гильдии каретников отразился луч солнца, позолотив аппетитную корочку и подгоревший плавник. От набежавшей слюны свело подбородок…
– Так вот ты где прохлаждаешься, негодяй?! Квартирегерь и надзиратели уже с ног сбились, ища, куда ты мог запропаститься, пропащая твоя душа… Ну, Беляк, попомни мое слово, хлев с лошадьми отныне твой дом не меньше, чем на неделю! Ты еще добрым словом вспомнишь этого вашего Эркулесса, пропахнешь навозом так, что магистрам придется искать тебе ночлег за границами города…
Потные щеки майстера Тарпера возмущенно колыхались каждый раз, когда толстяк а такт собственным возмущенным словам выдавал Свену «леща». Несильные тумаки были скорее обидными, чем болезненными, проходящие подмастерья и горожане смотрели сочувственно, кто-то свистнул, а кто-то из толпы запустил в майстера хвостиков от брюквы, так что желание магистра продолжить экзекуцию быстро сошло на нет.
«Беляком» Свена прозвали за светлые волосы. В минуты крайнего раздражения (то есть во все дни недели, кроме тех, когда магистра вызывали на заседания городских гильдий, за которыми следовали не вполне умеренные возлияния) магистр Тарпер обязательно припоминал пареньку его неблагородное северное происхождение. Наряду с многими другими работниками, городские власти выкупили юношу из маленького северного королевства Гнутлет-динт («серый лед» на местном наречии). И именно там, на далекой северной родине Свена (согласно преданиям его нового дома, города-государства магов под названием Энцериум), герой Эркулесс, получеловек-полуконь, в надежде спастись от заклинаний Эйнца Мудрого, прожил десять лет с горными козами, притворяясь безумцем… На это и намекнул в своей обвинительной речи раздраженный Тарпер.
Прозвище «белый, беляк» Свен принял легко, потому что своего настоящего, взрослого имени никогда не имел, довольствуясь детским. На языке северных леттов слово «свен» означало «светло-русый», почти тот же беляк, если разобраться. Бабушка в детстве называла его Сойкой – за прожорливость, любопытство и быстрые руки. Но о бабушке Свен старался не вспоминать, внимание живых отвлекает мертвецов от весел Нагльфара, огромной звездной ладьи, сплетенной из волос Ледных гигантов, а значит, конец времен может и не наступить. Взрослого имени Свен получить не успел, бабушка умерла и община избавилась от лишнего рта через рыночный пункт на границе с Энцериумом. Эх, снова вспомнил, отвлек… гребите, гребите весла, плыви, плыви ледяная ладья.
Магистр не припомнил Свену ни его позавчерашних оплошностей, ни очевидных перспектив закончить беспечную и бессмысленную жизнь в качестве барабана в кибитке степных тунгалов. Вообще, если присмотреться, магистр вел себя… ну, странно. Насколько это слово, конечно, вообще было применимо к взбалмошному, трусоватому и угодливому (с вышестоящими чинами Школы) старикану.
Покорно (но не слишком) опустив голову, Свен слово в слово передал магистру слова «кузины» квартирегеря. Тот задумчиво кивнул, сменив, видно, гнев на милость, и даже принял из рук юноши сверток колдуньи. Но тут взгляд его маленьких глаз упал на те самые две корюшки, которые юноша продолжал сжимать в руке. Лицо его вдруг побелело, будто горный снег в мае (оставаясь столь же ноздреватым и рыхлым):
– Да ты что удумал, гаденыш?! Да как ты мог… с кем снюхался, бараний потрох? Под меня копаешь? Да я вас со свету сживу! Тарпер всех вас переживет, я еще колбасой из твоих кишок торговать буду да никто не купит…
Свен стоял молча, не зная, что и думать. В глазах низковатого и полноватого Тарпера стоял всамделишный потный страх. Причем страх перед ним, Свеном-беляком, без пяти минут рабом на конюшне. Или, может, он просто не должен есть рыбу, семейное табу? Впрочем, майстер тут же нашелся, испуг в его глазах отошел на задний план, а тон ощутимо понизился, уступив место привычному, пренебрежительному. Толстяк кашлянул и заговорил вкрадчиво – степной питон пообедал, прочистил горло и читает молитву на смерть змеелова:
– Ладно, раз, говоришь, мантию, тебе дали, щенок, живи покуда… Если узнаю чего – три шкуры спущу, запорю как кабанчика. Раз так оно выходит, слушай меня внимательно, отдашь корзину господину старшему и стрелой, слышишь меня? – стрелой, пущенной из осадного полиоркета, дуй в Школу. Там найдешь Фиолетовые врата. Они не видны с фасада, обходи школу справа, среди небольших статуй у парапета увидишь Сад Трех горгулий. Это просто ручной фонтанчик со статуями – Питола, Скурумага и Ониетта. Они символизируют Гнев, Осуждение и Судьбу приговоренного… великий малефициум, что я несу? Какая мне корысть в том, чтобы помогать тебе, безродная плесень, безотцовщина?!… Ладно, на вот, возьми оберег! Зайдешь в Школу, непременно держи ее в руках, но никому – никому, слышишь ты?! – не показывай и не рассказывай ни полслова. Даже думать не моги рассказать, запорю насмерть… Потом отдашь, если доведется, не забудь моей доброты, слышишь?
В руках толстяка появилась черная статуэтка величиной с детскую ладонь, и тут же перекочевала в карман магической робы. Свен не дышал, боясь вызвать гнев сильно возбужденного квартирегеря. Едва он успел рассмотреть тонкий женский профиль, белые глаза и магический знак в виде звезды на обререге, как Тарпер крепко схватил его за руку, потянул в сторону, к краю площадки, и приобнял, жарко зашептав на ухо: