Роман Канушкин – Телефонист (страница 35)
– Это самое мягкое. – Вздохнул. – Ведь поговорить с Форелью напрямую теперь не получится. Не станет после…
Она отрицательно щёлкнула языком и вдруг сказала:
– Я… кажется знаю, как это проверить!
– Спокойней, Ванга, по грани ходим.
– Выставка.
Он чуть подождал продолжения, затем спросил:
– И-и?
– У меня есть друг… он знаком с его издателем.
– Всё более интересно. И-и?!
– Не то что близкие кореша… вместе в гольф играют, рыбалка.
– Олигархи… Кружишь в высших сферах?
– Дело прошлое.
– Сколько в тебе тайн, – заметил он с ехидцей.
– Сухов, – сказала она строго. И улыбнулась.
– Так. Но к рукописи не подпустит?!
– А нам и не надо. Выставка! Попрошу у него пару пригласительных на открытие. Светский междусобойчик. Просто заявимся на модную тусовку Не при исполнении, так сказать.
– Впишемся в культурный контекст?
– Что-то вроде того, – согласилась она. Нахмурилась: даже в этом безобидном замечании, при желании, можно найти что-то жуткое. Словно они… экспонаты. Словно… Только паранойя заразна, от этих мыслей нужно держаться подальше.
– А твой друг не будет ревновать?
– Отстань, Сухов! – отмахнулась Ванга. Игорь Рутберг на подобные мероприятия не ходит, не его уровень. Пошёл бы, если б какой-нибудь Дэмьен Хёрст или типа Салман Рушди. А лучше всего – Бэнкси! Тогда бы притащился точно. Но на подбное не ходит. Всем нам чего-то не хватает. Все мы чего-то не можем найти. Но и от этих мыслей лучше держаться подальше.
– Лучше подумай вот о чём, – предложила она. – Форель любит поболтать. Специфика нашей работы его очень даже интересует. И пока ты не навалился на него…
– Хватит напоминать, как лоханулся следак Сухов, – попросил он.
– К тому, что у тебя будет достаточно времени и оснований просто светски поболтать с виновником торжества. И заодно показать ему наш тематический ролик.
Коротко кашлянул:
– Допустим, тут-то я найду слова.
– Не будь злопамятным. Его знакомая, помнишь, та красотка, Ольга, – куратор выстаки. По-моему, у них роман.
– Не криминал.
– Нет. Но если люди близки, Сухов… Первая реакция расскажет намного больше, чем бы они хотели.
– Хочешь испортить людям праздник? – усмехнулся.
– Нет. Но если Форель невиновен, то ему самому нужна помощь.
– Да невиновен он, невиновен! Услышал я тебя с его алиби.
Сухов сделал паузу. Но Ванга не собиралась её нарушать.
– Что? – спросил он. – Чего молчишь?! Думаешь, Форель мог бы играть с огнём? Слишком доволен собой?
– Да. Но ты должен выключить субъективный фактор.
– Давно, – уверил он. – Тумблер в положении «выкл.».
– Ты будешь светским и весёлым, и улучишь буквально минутку, чтобы вы остались втроём. И покажешь им ролик про «Две свечи». А я с расстояния прослежу за реакцией.
– Форели.
– Не только. За ними обоими. Именно потому что они близки… Нам это на руку. Может, удастся найти что-нибудь поинтересней их романа.
Подумал, произнёс, скорее, одобрительно:
– А ты коварная.
– Нет, – возразила Ванга. – Но молодым девушкам нельзя отрубать головы. Никому нельзя.
Сухов уловил в её вроде бы жёстком замечании даже не горечь, тихую печаль, и вспомнил, как она смотрела на гильотину в той квартире. Жёсткая, циничная… и тихая печаль перепуганной девчонки перед ультимативной жестокостью бытия. Егорыч назвал её «подранок». Сухов знал о ней это всегда. И ему захотелось сказать: «Глупость, прости меня за тон. За то, что накричал на тебя, и вообще…»
Но она уже успела произнести:
– Спокойной ночи! И пусть нам не приснятся кошмары.
И положила трубку.
Глава седьмая
16. Эхо (костыли и папахи)
Дюба не был уверен до конца, правильно ли он поступает. Столько воды утекло, как говорится. Да и барышня эта – она явно не враг, там что-то другое было, в её глазах, но от ментовских лучше держаться подальше. Нах! Вы…бут и высушат, и фамилии не спросят, а Дюбе неприятности не нужны. И уж тем более, лезть в чужие разборки. Кривошеев там, или дядя Курбан, или ещё чего-то похуже. У Дюбы есть розовый слон. И Дюба знает, откуда он приходит. Прекрасно помнит, когда слон пришёл впервые, чтобы Дюбе не было страшно.
– Тёзка, – улыбнулся он давнему воспоминанию, вряд ли горько, может, только немного с сожалением. – Чего уж тут поделать…
Но неприятности не нужны. Кривошеев там, или Курбан, или кто похуже. Малолеток жалко, конечно, однако закладывать Дюба никого не собирается. Да и кому – мусорам? Как крышевали, так и будут крышевать! И на малолеток им наплевать. Так, если только для своих разборок. Наше дело – сторона, пусть люди живут себе, как могут, а Дюбу оставят в покое. Ведь он давно уже ни к кому не лезет.
Хотя, конечно, барышня эта, чего-то в ней было такое. Чего-то в глазах, что сразу становится ясно. Дюба всегда считал, что некоторые люди похожи. В чём-то. И они ходят по земле такие одни, и когда случайно встречаются, сразу понимают это. Узнают друг друга. С первого взгляда. Как с командиром было, с тёзкой. Такое случается: встречаются, и если проходят мимо, потом могут жалеть. Встречи редкие, очень, чего уж разбрасываться. Барышня эта, не была бы ментовкой, могли бы и…
– Подружиться? – удивился Дюба, и теперь в его улыбке не осталось следов теней.
Дюба шёл от электрички по дорожке, удивляясь, как быстро стаял снег. Эх, дороги, дороги, сколько он их в своё время прошагал, да и сейчас бы ходил, да уж больно не сподручно теперь.
– Или наоборот! – ухмыльнулся Дюба. – Наоборот – сподручно.
Он никогда себя не жалел, и вообще, наверное, был рад, что покинул свою лежанку. Иногда…
– Иногда пора, – он кивнул.
Да, иногда пора, а там уж куда ноги выведут. Точнее, нога.
Впереди находилась трасса, – дороги! – связывающая места дислокации, наверное, самых богатых людей в стране. Дюбу не удивило, что даже мысленно он перешёл на язык военных терминов. И ему действительно пришла пора менять дислокацию. Не в барышне дело, хотя она, конечно, была последней каплей. А капля, как известно, камень точит. Впереди – трасса с самыми вежливыми водителями в стране, и, конечно, туда не подпустят. Даже близко. По обочинам за каждым кустиком по менту. Но он знал тропинку, как обойти заборы и выйти к просёлочной дорожке, ответвлению от трассы. Не все селились за оградами Барвихи, кто-то предпочитал жильё в стороне. Вроде те же дворцы-шмарцы, но не в общей куче, а сам по себе.
– Люксовое, – вспомнил Дюба слово и почему-то добавил: – Ты всегда был смелым.
Хотя особой смелости не требовалось: пять минут, и Рублёвка. Но всё-таки в стороне, над рекой, и дорога попроще ведёт дальше, к Звенигороду и дачкам обычных людей.
Электрички за спиной отгрохотали. Идти ещё прилично, и если найдёт себе нормальное местечко, будет, как эти, из камеди-клаба по телевизору у дяди Курбана, бомжи с Рублёвки.
Дюба шёл и думал об этой барышне-ментовке. И о том, что всё-таки не зря он свалил. Путь давался нелегко, даже здоровая нога начала подгнивать. Однако барышня… Она сидела на детской площадке и выглядела очень расстроенной. И одинокой. Потом Дюба понял, что, скорее, задумчивой. Он наблюдал за ней, видел, с кем она приехала, и то, что барышня из органов, сообразил сразу.
«Квартирка Борова-то… не просто всё, – подумал он. – Пошло-поехало».
Но эта барышня… отличалась от других ментов, которых довелось видеть прежде. И от мамаш, в окружении которых сейчас сидела. Бабы-то нынче пошли… Но она была… другая. В своей прошлой жизни Дюба не застал ещё активного использования слова «стерва», поэтому не мог для себя точно сформулировать, кем она не являлась.
«Она поняла, что я мог что-то видеть».