Роман Канушкин – Канал имени Москвы (страница 22)
И словно в подтверждение его слов до них из тумана долетел хмельной голосок:
– Хардов, хорош твой самогон, бли-ин. Подлечил ты деда. Но западло этого мира заключается в том, что в нем не обойтись без старой доброй коммерции. Ты знаешь, где и как меня искать.
Видимо, правота слов гида заключалась не только в том, что хозяин плоскодонки еще недалеко. Потому что голос старикашки неожиданно окреп и будто стал объемней. И в тот момент, когда в серой дымчатой глубине полыхнуло холодным светом и стали различимы тени, таящиеся в тумане, в том числе и неизмеримо возросшая тень странного деда, потерявшего все атрибуты забавности, они услышали его прощальное напутствие:
– Хардов, не тяни с этим. Тебе не справиться без серебряных монет. Многие мечтали, но никому не удавалось.
Глава 6. В гостях у Сестры
Далее шли на веслах молча. Но молчание не было тягостным, напротив, тихая спокойная радость стала наполнять сердца людей, и им все труднее стало сдерживать улыбки. Даже бородач-рулевой затих, и огонек безумия, пусть и на время, покинул его глаза. Туман по правому берегу все светлел, хотя над головами стояла ясная звездная ночь. Только сейчас до Федора дошло, что Кальян так и не познакомил его с командой, слишком спешно они покинули Дубну, слишком много всего успело произойти. Но сейчас время словно возвращалось к своему привычному течению. Юноша оставался на руле и с удовольствием вытянул уставшие ноги.
– Правильно, пацан, отдохни, – услышал он. Второй по левому борту гребец приветливо смотрел на Федора. – Мы теперь и без тебя справимся, а ты отдохни.
Был он крепким рослым альбиносом, и Федру показалось, что Хардов обменивался с ним короткими понимающими взглядами чаще, чем с остальной командой. Наверное, они были знакомы прежде, да только это все не важно. Потому что присутствовала в тоне альбиноса какая-то теплая забота, так разговаривал с юношей даже не батя, а милая матушка, и Федор лишь смущенно улыбнулся в ответ.
«Это река Сестра, – понял он. – До нее теперь совсем рукой подать».
Вдруг с носа кто-то тихонечко затянул:
Альбинос поддержал певца:
И вот уже вся команда с неожиданной удалью подхватила припев песни, отбивая себе такт взмахами весел:
Федор знал слова этой песни, хотя не понимал половины того, что они значат.
Даже на губах Хардова появилась еле заметная улыбка, когда команда дружно подхватила припев. Лишь бородач-рулевой, морщась, вслушивался в слова старинной песни, словно пытался вспомнить что-то ускользающее.
Федор подозревал, что и гребцам невдомек многое из того, о чем они поют. Эта песня, наверное, была как артефакт великой ушедшей эпохи, как и другие артефакты, которые иногда привозили купцы, чье предназначение стерлось из памяти людей. И потом, батя рассказывал, что нигде больше – ни в Дубне, ни в других местах – гребцы не пели этой песни, – застольными-то были другие! – лишь здесь, проходя реку Сестру.
Слова были странными, ускользающими от понимания, может быть, даже темными, но прекрасными. Они напоминали Федору то, что он пережил недавно, глядя на звездопад. Возможно, эта песня – и артефакт ушедшей эпохи, но что-то говорило Федору, что она намного больше, что она часть той тайны, которая вот-вот откроется юноше.
«Боже! Как же прекрасен мир, в который есть возможность возвращения», – мелькнула в голове у юноши совсем уж шальная мысль. Словно в полузабытье восторга Федор увидел, как Хардов поднес к губам какой-то манок и беззвучно подул в него. И тут же к голосам команды присоединилось множество других голосов. Целый радостный хор в ожившей ночи пел теперь:
А Федор и сам не понял, почему он стал править лодку к правому берегу. В туман,
который теперь не был просто туманом. В нем появились цвета, яркие и чистые, он забурлил колоритом, как будто лодка шла через хвост радуги. И стало светло, куда-то подевалась ночь, и Федор увидел, что игривый туман, заблестевший, как утренний морозный снег, сложился в женское лицо невообразимой красоты. Это огромное лицо не испугало юношу, скорее наоборот, что-то в его сердце потянулось к нему, и ощущение открывающейся тайны стало еще острее, а лицо уже растаяло. Лодка скользила по чистой прозрачной воде, а потом туман закончился. И приглушенный хор, певший про «губы цвета бронзы», остался где-то позади. Люди молчали, пораженные в самое сердце радостью, которую никто из них не переживал прежде. И красотой открывшейся картины.
Вокруг были зеленые холмы, покрытые сочной травой, и с них ниспадали пенные водопады. Воздух звенел такой дивной прозрачностью, что, казалось, можно было задохнуться и сейчас заложит уши. «Вот почему я подумал про радугу, – решил Федор, глядя на весело падающую воду, в брызгах которой и вправду застряли кусочки радуги. – Какая красота!»
Река вела к тихой заводи между холмами, и юноше показалось, что впереди, на далеком берегу, он различил облаченную в белое женскую фигурку.
– Хардов, где мы? – тихо и изумленно произнес Кальян. – Куда делась ночь? Что это за место?
– Река Сестра, – сказал гид. В его голосе был покой, который нарушал лишь легкий оттенок мечтательности. – Это самое светлое место на канале.
Кальян помолчал. Потом все же спросил:
– Но как? Река Сестра убрана в трубы. Я ведь много раз проходил здесь. И потом… всего в двух шагах от…
– Именно так. И хоть визит сюда нарушает все мои планы, смотри, капитан Кальян, на это диво. Смотри и запоминай.
Кальян, казалось, раздумывает, глядя по сторонам. Наконец он страстно проговорил:
– Как же может нарушать что-либо такая благодать?
– Благодать, говоришь? – улыбнулся Хардов, и снова непривычным оттенком мечтательности полоснуло из его глаз. – Ты прав. Но время здесь течет по-другому. И я не знаю, сколько его пройдет – минуты, дни, недели, – прежде чем мы снова окажемся на канале. Это сбивает все мои расчеты. Но только здесь Муниру окажут помощь. Я думаю, он это заслужил.
– Конечно, конечно, – с готовностью согласился Матвей.
– А вы все сможете отдохнуть сердцем. И телом, раз уж в нашем рейсе вышла заминка.
– А-а? – негромко произнес Кальян, скосив взгляд на бородача-рулевого.