Роман Канушкин – Канал имени Москвы (страница 2)
Полета ножа в воздухе никто не заметил, лишь свистящий шепот. Человеку, который сейчас вознамерился стать вожаком стаи, показалось, что между глаз ему воткнули раскаленную кочергу. И она белой молнией боли двинулась дальше, взрывая мозг мириадами искр в ореоле густой черноты. Он повалился на колени, выпуская ружье из рук. Один из его подельников, видимо, тот, что шептал, просто застыл на месте. Второй попытался подхватить оружие, когда услышал:
– Не стоит этого делать, если хотите жить.
Но не только ледяное спокойствие, исходящее от этого голоса, заставило их повиноваться – они никогда не видели, чтобы человек двигался так быстро. Вот он только что сидел в тени ясеня, а теперь стоит лицом к ним, а из-под полы его распахнутого плаща черной бездной на них смотрит ствол.
«Господи, ведь это калашников, – мелькнуло в голове у того, кто говорил шепотом. – Где ж он прятал его? На спине?!»
– Вы безмозглое и опасное дурачье, – произнес человек в пыльном плаще. – И мне жаль на вас пороха. Но больше вам так не повезет. Поняли меня?
Те стояли, ошарашенные, и, казалось, еще не пришли в себя.
– Я спрашиваю: поняли?
Оба согласно затрясли головами, что придало им сходство с китайскими болванчиками. Когда-то такой стоял в буфете в доме, полном света, о котором в последнее время ему удавалось почти не думать.
– Что вы поняли? – Голос человека в плаще звучал ровно: ни вызова, ни угрозы.
Тот, что говорил шепотом, облизал пересохшие губы. Ему стоило труда произнести внятно следующую фразу, но он постарался:
– Больше так не повезет. Нам…
– Это верно, – подтвердил человек в пыльном плаще. – Так – никогда. А теперь убирайтесь. И чтоб я вас не видел.
Он сделал шаг в их сторону, и оба испуганно попятились.
– И заберите с собой это дерьмо. – Он кивнул на несостоявшегося вожака: тот лежал, уткнувшись лицом в лужу собственной крови, смешанной с прибрежной пылью.
– Ведь ты убил его? – Говоривший шепотом снова облизнул губы и снова перешел почти на шепот.
– Если б захотел, – спокойно отозвался человек в плаще. – Он жив. Нож ударил его рукояткой, а когда со лба сдирают кожу, это дает много крови.
Больше не обращая на них внимания, он нагнулся, отыскав в траве свой отскочивший нож, оттер рукоятку большим листом лопуха. Потом поднял двустволку.
– А ружье я заберу, – сказал он. Те стояли, не смея пошевелиться. – Только это не трофей. Будем считать, что оказываю вам услугу – избавляю от глупых и смертельно опасных мыслей.
Оружие оказалось в прекрасном состоянии – видимо, ворованное: обчистили дом кого-то из ученых и пошли с дробовиком на гида. Пошли за чем-то более серьезным: за нарезным стволом – карабином или, если повезет, автоматом. Им и повезло, только они не представляют насколько. Оба все еще стояли, бледные от страха, и угрюмо смотрели на него.
– Я что сказал? – Человек в плаще повесил двустволку на плечо. – Вон! Пошли отсюда!
Они неверяще повернулись, вжав головы в плечи, словно ожидая выстрела в спину. Человек в плаще чуть брезгливо поморщился и снова подумал, что с санитарной точки зрения было бы правильно не оставлять им шансов. Он смог бы убить их быстро и безболезненно, возможно, сохранив тем самым чьи-то жизни. И кто знает, может, таков теперь его путь: быть просто санитаром, прагматичным санитаром, и действовать вне связки вопросов цели и средств. Его рука пошла вверх по ремню, как будто он сейчас скинет двустволку и его большой палец взведет спущенный было курок, а указательный ляжет на спусковой крючок и плавно нажмет его…
Вместо этого человек в плаще лишь окликнул их:
– А дружка кто заберет? – Он вдруг почувствовал, как наваливается дикая усталость, и прежде всего из-за ежесекундной необходимости делать моральный выбор. И еще от того, что выбор, подобный сегодняшнему, давно уже не приносит ему радости, даже атавистической радости подаренной кому-то жизни. – И послушайте, хоть вы и мерзкое отребье, я скажу кое-что: следующая встреча с гидом окажется для вас последней.
Прежде чем уйти, они одарили его взглядом затравленных шакалов, которые обязательно укусят исподтишка. Тогда зачем он это говорит? Потому что таков его долг? Но все проповеди давно рухнули в небытие вместе с проповедниками, сдохли, как и мир, который они должны были спасти. А он стоял и смотрел им вслед, и ветер, к счастью, в сторону реки, обдувал его лицо.
Когда-то в доме, полном света, в другой жизни, он рос счастливым ребенком, которого очень любили. Мама, конечно, в шутку звала его «особенным мальчиком», и в его сердце, давно уже превратившемся в камень, все же запечатлелась эфемерная капля той нежности. Возможно, это был лишь отсвет, но он сохранился. А отец, хоть и был очень занят, все же находил время поиграть с ним. И повоспитывать. Отец никогда не говорил прямо о моральном выборе, цели и средствах, но много рассказывал о людях, которым приходилось подобный выбор делать. Да, он был счастливым ребенком, и, по идее, у него не оставалось шансов выжить после того, как тот мир закончился. И уж тем более стать тем, кем он стал.
А потом он заставил себя больше не думать о вещах отвлеченных и тем более не думать о прошлом. Лишь подошел к воде и посмотрел на другой берег – туман казался непроницаемым. И было почти незаметно, как что-то в нем клубилось, набухало и пульсировало, было почти незаметно, что туман полон жизни. Человек в пыльном плаще передернул плечами, плотнее схлопывая полы, словно только что его пробил озноб, и, вспомнив, как сегодня на рассвете они пересекли канал, чуть слышно проговорил:
– Ну, вот и началось.
Чуть худощавый и не в меру вихрастый юноша с большими карими глазами на веснушчатом лице остановился у обочины дороги и произнес:
– Ну и что все это значит?
В принципе, обычно он редко разговаривал сам с собой вслух. Он был нормальным молодым человеком с серьезными планами на будущее. Он вырос в Дубне, городе ученых, рыбаков, гребцов и мирных фермеров, и лишь выражение мечтательности, не часто, время от времени посещавшее его лицо, отличало его от большинства сверстников. Юноша перешел деревянную, залитую солнцем мостовую и двинулся вдоль набережной, где плоты-причалы были украшены гирляндами по случаю завтрашних торжеств. Приготовления к весенней ярмарке, одному из двух главных событий на канале, шли полным ходом, и весь городок жил в предпраздничной лихорадке.
Звали юношу Федором. Хоть одет он был и небогато – в чистые, изрядно поношенные рабочие штаны с самодельными заплатками на коленях да в видавшую виды кофту с разными пуговицами у разреза ворота, – эти его карие глаза, в которых светился веселый любопытствующий огонек, не остались без внимания сверстниц. Тем более что веснушки, крайне редкие для кареглазых, появлялись у Федора лишь в мае, а потом проходили, отлетали, куда-то девались, отмечая еще один год его жизни, которых набралось уже девятнадцать. Простой наряд весьма шел ему; худощавость при желании вполне можно было принять за ладно скроенную поджарую фигуру, а разные пуговицы – за проявление оригинальности и собственного стиля. Некоторые девушки Дубны сполна обладали подобными желаниями, только Федор ничего об этом не знал. Его сердце давно уже принадлежало лишь одной из них.
Сегодня на рассвете Федор проснулся со странной фразой, которую тут же забыл. Произнес он ее сам, или кто-то во сне сказал это его голосом, он не знал. И вроде бы слова были пустяковыми и даже скорее сулили что-то интересное, новое, необычное, то ли приключение, то ли что-то… Предостережение? Это странное туманное, неуловимое ощущение, как будто между «да» и «нет», – могло ли такое быть? Присутствовал ли какой-то неприятный холодок во всем этом, или померещилось со сна? Все утро Федор пытался вспомнить странную фразу. И даже когда шел на занятия с отцом, ненавистные унылые занятия по бухгалтерии, хитрая фраза не давала ему покоя. Словно ему сказали (или он сказал!) что-то крайне важное, что он может пропустить, не понять, не вспомнить, а потом, наверное, станет очень сожалеть. Потому что… Собственно говоря, ненавистный бухучет, а точнее выхлопотанное батей местечко в налоговом отделе Дмитровской водной полиции (место хлебное, конечно), и было тем серьезным будущим, с которым Федор, как покорный сын, вынужден был согласиться. Хотя грезил совсем о другом. Манили его тайны канала. Другая жизнь, полная скитаний и чудес. Так или иначе, все утро Федор старался вспомнить сон, не отпускали его странные слова, словно они и были потаенным ключиком к этой другой жизни. Он пытался, но ничего не прояснялось. Лишь от старика своего, бати, получил на занятиях выволочку за рассеянность и отсутствующий вид. А потом батя, к счастью, обнаружив, что в доме кончился сидр, вручил Федору две пустые фляги и отослал сына в «Белый кролик», безусловно, лучший трактир в городе.
Своим отменным вкусом дубнинский яблочный сидр был знаменит по всему каналу (а говорят, и за пределами, если таковые существуют), лучший же сидр в городе подавали в «Белом кролике». А какую там коптили рыбу! Настоящую волжскую рыбу, чистую, проверенную учеными, а не выловленную непонятно кем и непонятно где. Местные рыбаки любили говаривать, что о рыбе за пределами Дубны с уверенностью можно сказать лишь одно, а именно, что