Роман Канушкин – Канал имени Москвы (страница 11)

– Папа… – Ее лицо все еще было бледным. – Мы же знали, что так будет. Нет другого выхода. И потом, это же не навсегда. Так ведь?!

Какой-то темный отсвет испуганного сомнения мелькнул в глазах старого ученого.

– Мы же расстаемся не навсегда? Скажи, это очень важно – ведь не навсегда?!

– Не навсегда, – тихо отозвался Павел Прокофьевич. А затем все-таки всхлипнул и раскрыл объятья, пытаясь справиться со слезами, что вот-вот прорвутся наружу. Этого еще не хватало. И без того девочка на грани паники. Щедрин шагнул к дочери. – Ева…

Она коротко подалась к отцу с ответным объятьем и тут же отстранилась:

– Папа. Все будет хорошо.

Щедрин смотрел на нее с восхищением, любовью и страхом.

– Конечно, Ева. Как и всегда.

Две мысли, расталкивая друг дружку, пролезли в голову профессора почти одновременно.

«Я спасаю ее».

«Собственными руками я обрекаю нас на гибель».

Не прошло и часа, а Федор уже бежал обратно вдоль опустевших и безлюдных ночью грузовых причалов, где на самом краю города должна была ждать лодка. Ночь и сила реки оказались лучшими сторожами купеческому добру, хоть считалось, что патрули водной полиции наблюдают за пристанью. Может, так оно и было.

Федор бесшумно спрыгнул на деревянный настил, остановился и прислушался. Тихо. Где-то за спиной юноши остались такие уютные огни и веселая музыка – праздник в «Белом кролике» был в самом разгаре, а впереди его ждала лишь ночь и неизвестность. Он уже миновал последний фонарный столб, отмечавший границу города, и тьма, обступившая вокруг, сделалась плотнее. Федор пытался подавить страхи, а заодно справиться с обрывками своих знаний о канале. Собственно, и знаний-то никаких не было: скупые рассказы отца, разговоры в «Белом кролике», слухи, россказни, байки. Все они настойчиво твердили, что после заката сюда лучше не соваться. Все они сходились в одном: в канале что-то есть, какая-то сила, не позволившая прийти тому, что пожрало землю. Тому, что таится на другой стороне, в тумане, который дальше обступает канал с обоих берегов. Собственно, поэтому связь между городами и поселениями людей возможна только по воде. Но что это за сила, какова ее природа и, главное, дружественна она или враждебна, Федор не знал. Да и полагал, что мало кто в Дубне ведает про это. Ну, может, кто из ученых или… гидов? Еще говорили о безумных отшельниках, которые живут там, где канал течет вдоль пустых земель, и некоторые из них вроде бы в безумии своем узрели истину. А еще про то, что кто-то что-то слышал с гиблых болот, вроде как кто поселился там, в этом жутком месте, но человек ли он или… Федор передернул плечами и ускорил шаг. Сухой остаток его знаний вышел весьма скупым и не самым обнадеживающим: что-то бережет канал, позволяет жизни на нем продолжаться, но это «что-то» очень не любит, когда его тревожат ночью.

На всякий случай юноша чуть отступил от воды.

Прощаться со своими стариками Федор не стал. Он знал, что отец не отпустит, а матушка не даст своего благословения. Федор не хотел уходить и красться ночью, словно вор, но после случившегося в трактире у него не оставалось выхода. Он лишь подложил записку под любимую батину пепельницу массивного старого хрусталя. Написал много теплых слов, уверил в сыновней любви и уважении, просил прощения за то, что взял на себя смелость определить самому собственную жизнь, обещал вернуться сказочно богатым и все равно жениться на Веронике.

– Быть блудному сыну поротым, когда вернется, – с каким-то экзальтированным весельем выдавил Федор. Хотя, если разобраться, ничего веселого во всем этом не было. За все время, что Федор помнил, батя порол его всего лишь дважды. И оба раза за дело. Милый добрый дом… Федор покидал его и ничего не мог поделать с тихой радостью, что уже бурлила в его крови.

О стычке в «Белом кролике» отцу еще не доложили. В этом Федор убедился, когда, прихватив вещмешок, вылезал из окна своей комнатки под крышей и бесшумно спустился по водосточной трубе. Батя с матушкой ужинали. Они никогда не ходили на торжества первого ярмарочного дня, обычно являлись только на закрытие, где уже собирался весь город, но праздничный ужин мать всегда ставила. И сейчас батя запивал его пенным сидром, что передал сегодня дядя Сливень. Когда Федор посмотрел через окошко на своих мирных стариков, у него защемило сердце.

– Так надо, – сказал юноша самому себе.

После случившегося в трактире у него действительно не оставалось другого выхода. Своим бегством он в том числе отводил неприятности от своей семьи. Почему и оставил вторую, «фальшивую», записку для Дмитровской полиции, где сообщал, что уходит с купцами в другую сторону, вниз по Волге, к Ярославлю. Мол, ну, погорячился парень, юн да зелен, что с него возьмешь?! К тому же батя в свое время тоже сбежал из дома и тоже разбил своим поступком кое-кому сердце. Кстати, так и стал гребцом! Наверное, это у них наследственное, яблочко от яблоньки…

Вроде бы умом Федор все понимал, только на сердце от этого легче не становилось.

– Я вернусь настоящим гребцом, – прошептал он. – И отцу с мамой больше не надо будет корячиться в три погибели. Ну, и еще, конечно, женюсь на Веронике.

Федор вдруг впервые подумал, что его почти не печалит предстоящая разлука с любимой девушкой. Может быть, потому что отчасти именно из-за нее он все это и затеял. Словно его бегство из дома было поступком, совершаемым из-за нее и для их общего блага. Словно, как в древних книжках, хранимых учеными, она велела ему отыскать алмазную гору, или изумрудную башню, или черевички великой царицы. А может, все еще горька была обида за странную перемену в девушке, неожиданную надменность и чуть ли не презрение в голосе, с которым Вероника наговорила ему все это в трактире. Так все запутано…

– Ничего, я ей докажу, – начал было Федор. А потом впереди, на реке, он увидел еле различимые темные силуэты – это и был дальний причал. Ему туда, там ждала лодка. И там ждало начало… Чего? Перемен? Новой жизни? Какой-то новой надежды… Хотелось бы так думать. Только почему тот голос из сна, суливший эту перемену, порой казался таким пугающим? Федор ускорил шаг – еще несколько минут, и обратного хода уже не будет.

– Я докажу, – повторил юноша, – найду изумрудную гору…

Федор подумал, что раньше окончания ярмарки бате, конечно, ничего не сообщат и искать его не станут. Водная полиция уверена, что все у них под контролем, да и куда человеку деваться с канала? В любом случае свою первую трубку отец набивал после обеда, значит, и послание под пепельницей обнаружит не раньше. А к тому времени Федор надеялся быть уже далеко.

На несколько километров ближе к таинственной горе, изумрудной башне его мечты, которая переменит всю его жизнь, сделает его сказочно богатым и почти всемогущим.

Лодка оказалась большой и неповоротливой, что удивило и озадачило Федора. Те, кто промышлял контрабандой, обычно пользовались легкими лодками, чтобы обносить небольшие препятствия, а в случае опасности быстро спрятать и судно, и груз. Федор считал, что они снимутся с места сразу, без лишних разговоров, пока никто не заметил. Потому так и спешил. «Когда уйдешь в свой первый рейс, парадной музыки не будет!» – вспомнил юноша прибаутки гребцов. Однако выяснилось, что еще ждут рулевого.

– Представлю вас команде, когда отчалим, – пояснил Кальян. Он встречал юношу на берегу, чуть поодаль от лодки, в которой нанятые Хардовым люди уже заняли свои места.

– Странные они. – Здоровяк непонятно кивнул на лодку. – Молчаливые, улыбчивые и крепкие. Явно скитальцы. Но, по-моему, не из гребцов. Ни жаргонных терминов, ни специфики наших шуток не понимают. Ну, может, в других местах оно по-другому. – Матвей бросил взгляд на наручные часы и вдруг переменил тему, заговорив о рулевом: – Ничего, успеет. Еще почти пять минут, а это уйма времени.

По каналу ходили на веслах; паруса ставили, только оказавшись на широкой воде волжских водохранилищ, хотя возможность таких плаваний с каждым годом сокращалась. У этой же лодки имелась совершенно ненужная для весельного хода мачта, довольно глубокий кокпит с местом рулевого на корме, а на носу – надстройка, в которой, видимо, была оборудована каюта.

– Старушка, – шепнул о ней Кальян, – хотя недавно перестроена. Шесть весел, по одному гребцу на каждом баке. Тяжеловата. Да и вообще…

– Вижу, – разочарованно кивнул Федор. На его взгляд, это была самая неподходящая лодка, чтобы идти по каналу в такой рейс, и как-то не вязалась она с историями про дерзких и ушлых контрабандистов. Путь к его алмазной горе начинался на старой тихоходной посудине…

– Правда, название классное, – похвалил Матвей, – «Скремлин II». С вызовом. Это по-нашему.

– Чего?! – Федор почти пришел в ужас.

– Хотя это как посмотреть, – поддразнил его Кальян. – Кто-то считает их чуть ли не ангелами-хранителями, а кто-то – самыми злейшими врагами, сущим проклятьем. Но в любом случае они, то есть скремлины, часть мира канала, а нам сейчас туда. – Здоровяк как-то неопределенно махнул рукой и поинтересовался: – Сечешь?

– А-а, ну-у…

– Понимаешь, Федор, что-то надо замилостивить, чего-то лучше не поминать к ночи, а на что-то стоит смотреть с раскрытыми глазами. Хорошее название.

Федор промолчал. Была такая лодка «Скремлин». Выходит, предшественница этой. Как-то она ушла с богатым грузом вверх по Волге, в сторону Твери. И с тех пор о ней больше никто ничего не слышал. Лодка словно сгинула, канула в неизвестность. Правда, родственникам членов экипажа мерещились по ночам зовущие голоса, и… Словом, эту историю в Дубне знал каждый; Кальян, конечно, тоже.