Роман Канушкин – Канал имени Москвы (страница 13)
– Швартуйся к первому рыму, – бросил Кальян, – у дальних ворот будет гейзер.
– Знаю, – отозвался Федор.
Он чуть пригнулся и быстро накинул канат на крюк, подтягивая лодку к стенке шлюза. Рымом назывался швартовый бакен, который по направляющей в стенке камеры поднимался вместе с поступающей в шлюз водой. От бати Федор знал, что камеры наполняются у дальних, верхних створок, напор достаточно сильный, лодки полегче может и опрокинуть. У них была средняя лодка, но все равно оказаться в воде сейчас не хотелось. Федор бросил взгляд назад, в этот момент ворота за ними закрылись. Сразу же шум плотины сделался каким-то далеким, словно их только что отрезали от привычного мира. Света все не включали, юноша сглотнул. Но что может случиться в двух шагах от города, в своем, практически домашнем шлюзе? И днем здесь Федор не раз бывал, но… то днем.
– Чего-то медлят, – прошептал он.
В ответ Кальян только кивнул. Еще от бати Федор знал, что все шлюзы на канале устроены одинаково. Однокамерные, двести девяносто метров длины, так что за раз могут вместить очень много лодок, и у всех нижние ворота раздвижные, а верхние, дальние, если идти от Дубны, отворяются, уходя под воду.
– Ну, тянут-то, чего ж тянут, – уныло промолвил Кальян.
Что-то в голосе здоровяка не понравилось Федору. Он и сам вдруг подумал, что они здесь как в ловушке и, случись что, выбраться из камеры по отвесным мокрым стенам будет невозможно. В зависимости от уровня воды в Иваньковском море, которое то ли по привычке, то ли шутки ради все еще звали Московским, первый шлюз поднимал на шесть и на восемь, а то и на одиннадцать метров, и сейчас они находились на дне этого колодца. Плеск послышался с правого борта лодки, человек на руле вдруг тоскливо воздохнул. Сделалось вроде бы еще темнее, и следом какая-то необычная глухая тишина пала вокруг, словно что-то внешнее вытеснило из шлюзовой камеры все звуки. Еще один прелый ком подкатил к горлу, а потом Федор услышал шепот. Тихий, в дальнем углу, у противоположной стенки. Юноша непонимающе оглянулся, но никого или
«Это акустический обман, – вспомнил Федор голос бати, – такое бывает. Не позволяй себя обмануть». Но батин ли это голос? Ведь ни о чем подобном Федор с отцом не говорил. Он посмотрел на Кальяна: лицо того застыло. И взгляд также был направлен в сторону дальней стенки. «Ты что-то слышал?» – хотел было спросить Федор. Но теперь делать это оказалось ненужным. Шепот повторился. Звали его. Все более настойчиво, громко, с обрадованным и каким-то алчным удовлетворением.
В этой глухой чуждой тишине родились свои собственные звуки: смешки, перешептывания, хохот. По лицам всех, кого смог увидеть Федор, он понял, что они тоже слышат это. Только реагируют по-разному: кто-то сидел, опустив весло, с завороженной счастливой улыбкой; у кого-то, напротив, на лице отразился ужас. Но звали-то его, и для него, Федора, нет ничего зловещего в этих звуках. Они сулят, таят в себе какое-то обещание, на которое юноша должен лишь откликнуться; что-то, о чем Федор всегда знал или догадывался, о чем-то там, под темной водой…
– Федор! – Кальян вдруг крепко ухватил его за локоть, и юноша непонимающе уставился на здоровяка, лишь потом сообразив, что уже наполовину вывалился из лодки. – Т-с-с, – с нажимом произнес Матвей, возвращая юношу на место.
И тут же в зове появилось что-то гневное, быстро сменившееся на колючий хохот.
– Голоса канала, – хрипло проговорил человек у руля. – Плохо. Нельзя стоять. Мы притягиваем их. Надо двигаться.
Теперь с таким же недоумением Федор уставился на рулевого, а тот неожиданно визгливо заорал на юношу:
– Скорее! Чего смотришь? Отвязывай канат.
– Заткнись, – сказал ему Кальян спокойным твердым голосом.
И рот рулевого почти комично захлопнулся. Хотя отсвет подозрительности и недавнего ужаса еще тлел в его глазах.
– Прости, друг, но сейчас лучше вести себя тихо, – добавил Кальян. Наверное, при других обстоятельствах это действительно выглядело бы комичным, и Матвей с удовольствием бы посмеялся, да только здоровяк знал, что сейчас произошло. Вот уже и Федор, и гораздо более бывалый рулевой захлопали глазами, глядя друг на друга, словно обволакивающее их ватное марево начало наконец рассеиваться, нехотя унося с собой чуждые и теперь уже очевидно лживые звуки.
– Ничего, Тео, – Кальян ободряюще похлопал приятеля по плечу, – со всеми бывает в первый раз.
– Это что, из-за меня? – промямлил юноша.
– Вовсе нет. – Здоровяк усмехнулся, окинул лодку взглядом, чуть задержавшись на человеке у руля. – Я говорил не только о тебе. Полагаю, что здесь мало кто ходил после заката. Он хороший рулевой, но ночью канал сводит с ума.
Зябкая рябь пробежала по поверхности воды, погас где-то смешок, и словно напоследок холодок обдул лица.
– И… что же, – Федор попробовал усмехнуться, с трудом подавляя предательскую нотку истерики, – к этому можно привыкнуть?
– Нет, – улыбнулся здоровяк. Федор с облегчением убедился, что и рулевой, и все остальные приходят в норму, – но с этим можно справиться.
И в эту же минуту с громким тяжелым звуком включили свет.
– Ну вот и хорошо, – кивнул Кальян, а потом, бросив взгляд на противоположную стенку, как-то тоскливо добавил: – Это все только цветочки.
Сегментный затвор в верхней голове шлюза медленно опустился, образуя в створке двухметровую щель, и в нее тут же устремилась вода Московского моря, вспениваясь гейзерами. Свет, хоть и электрический, заиграл в дальних брызгах, и от тяжкого морока, только что царившего тут, не осталось и следа. Лодка, покачиваясь, начала медленно подниматься вместе с рымом, скользящим вдоль стенки.
– Так, значит, здесь ничего и не было? – Беспокойство внутри Федора все еще не улеглось, и вопрос прозвучал с явно излишним энтузиазмом.
– Я так не думаю, – Кальян предостерегающе поднял руку, – хотя и не знаю наверняка. Но лучше не будить лихо.
Совсем скоро вся поверхность шлюза оказалась покрытой толстым слоем пены, казавшейся грязно-рыжеватой в ярком электрическом освещении. Эта завораживающая картина даже смущала, напоминая какой-то сумасшедше расточительный праздник. Федор никогда не видел столько света ночью. Может, лишь в короткие моменты на самых удачных ярмарках, когда к электрическим гирляндам и огонькам добавлялись фейерверки, да на старых выцветших карточках легендарных городов, на улицах которых, говорят, ночью было так же светло, как и днем. И следом в который раз постучалась мысль: если великие строители канала были столь могущественны, как же они не сумели сберечь все это? Федор бросил быстрый взгляд на Матвея: здоровяка тоже радовало такое обилие света, он словно пытался впитать его, унести с собой хоть частичку в темную ночь, ждущую впереди.
– Какие мощные фонари, – восхищенно промолвил Федор.
– Ну, да, – Кальян кивнул, – все-таки ученые живут у нас.
В его словах смешались гордость, оттенок сожаления и какая-то недоговоренность. Но Федору показалось, что он понял здоровяка: впереди такого больше не будет. Только здесь, под боком у ученых, возможно столь царственное распоряжение с ценнейшим на канале продуктом – электроэнергией. И Федор вдруг остро ощутил, что действительно покидает свой уютный милый дом, уходит навстречу неизвестности, и каков будет конец этой дороги, еще вовсе не ясно. Только что-то говорило ему, что, просиди он и дальше в безопасной Дубне, его жизнь мало чем будет отличаться от жизни кролика, лучшим завершением которой станет вкусное рагу на чьем-нибудь столе.
«А ты знаешь иную формулировку смысла человеческой жизни? – услышал он насмешливый голос, порой так похожий на отцовский. – Все рано или поздно покидают насиженные гнезда. Это и есть взросление». Федор попытался было вспомнить, говорил ли он о чем-нибудь подобном с батей, но шум машин смолк, насосы отключили, уровень воды в шлюзе выровнялся с уровнем открывающегося за воротами водохранилища.
Федор скинул швартовый с крюка рыма; бакен в стенке поднялся не до упора направляющей, видимо, вода в Московском море стояла не на самой высокой отметке. Отшвартовав лодку, они медленно двинулись по шлюзу к дальним воротам, которые уже начали уходить под воду. Федор крутил головой, осматривая стены вокруг, потерявшие значительную часть высоты. Впервые в жизни он проходил шлюз, так ждал этого момента, но даже в страшном сне не смог бы представить, что окажется здесь ночью.
Вскоре они прошли над верхними утопленными воротами, и как только это случилось, с тем же тяжелым звуком свет отключился. Впереди ждала широкая вода Иваньковского водохранилища, и направо по Волге можно было добраться до Твери, из которой давно не было никаких вестей, а за левым поворотом, метрах в пятистах от Ленина начинался вход в канал. Федор обернулся, желая узнать, не посветят ли им на прощание из окошка диспетчерской, но ничего разглядеть не смог. Первый, самый безопасный шлюз их путешествия только что остался позади.
Глава 4. Страж канала
Когда в стороне, над дамбой, скрытой разросшимся ивняком, полоснуло светом, Хардов и его маленькая группа находились уже минутах в десяти ходьбы от памятника.