Роман Канушкин – Канал имени Москвы. Том 2 (страница 24)
– Ты… чего это? – Девочка так и не отвела руку от его горла.
Хома с опаской покосился на нож.
– Ты Аква? – Он сглотнул и попросил: – Убери это, пожалуйста. Не пугай больше… Если ты Аква, то мы здесь из-за тебя. Он… Он нашел тайный код. Монах, брат Фекл… Твоего отца можно спасти.
– Ты… это…
– Я не все понял. Брут, конечно, знает больше, но он пока… Надо подождать, пока он… Там какой-то другой смысл, в проклятущей Книге. Он сказал, что все меняется. Там что-то плохое… страшное. Но капитана Льва можно спасти.
Глава 8
Брат Дамиан
Ветер дул над поверхностью озер. Свежий норд-ост, попутный для непрошеных гостей. Человек в монашеском облачении, капюшон подбит алым, стоял на храмовом балконе, обращенном к западу, и смотрел, как отшвартовывается лодка гидов. Они выполнили свое обещание уйти на восходе солнца, использовали трубы дальнего видения, чтобы убедиться в безопасности воды. Хотя капитаны-разведчики сообщили вчера, что у Хлебниковского затона образуется еще один водоворот – медленный. Это когда закипает огромная поверхность воды, иногда размером во все русло, в отличие от быстрых водоворотов не больше десятка-двух метров в диаметре. Опытные капитаны знают, как пройти между ними, или же, если их плотность следования одного за другим не позволяет проскочить, сразу принимают решение переждать где-нибудь в защищенной бухте. Быстрые водовороты не так опасны, часто даже угодившие в них лодки «выплевываются» к периферии. Но у попавших в медленный водоворот нет шансов. Правда, они недолговечны. И от них можно уйти. При попутном ветре, да еще добавить работу веслам – наверняка. На веслах, но в абсолютный штиль – тоже шансы велики. Дело в том, что для лодки гидов Хлебниковский затон по дороге, и, если блуждающий водоворот все-таки зародится, им придется поворачивать обратно. И тогда ветер, очень свежий норд-ост, станет для них встречным.
«Это уже не мои проблемы, – подумал брат Дамиан, наблюдая, как над лодкой гидов распускается парус. – У них есть трубы, и, если водоворот пойдет, они обнаружат это издалека. И парус у них толковый. Позволяет закладывать острые галсы к ветру. В Пирогово вернуться, конечно, не успеют, но там по берегам есть тихие заводи, чтоб укрыться и переждать смертоносную волну».
Брату Дамиану уже доложили о более чем предосудительном сочувствии некоторых капитанов к лодке гидов и что кое-то даже умудрился передать их древнему Петропавлу – надо же, сам явился за… товаром – Пироговскую карту. Это еще, конечно, не отступничество, но за разбазаривание наших карт,
– Все держится на страхе, Калибан, – пробормотал брат Дамиан, окуная руки в серебряную чашу с водой для утреннего омовения, что поднес немногословный прислужник.
– Как вам угодно, Светоч, – согласился тот.
Светоч Озерной обители, как его называли братья, усмехнулся – эта хитрая каналья всегда был себе на уме, хоть и предан как собака, что нравилось и вполне устраивало. Просто преданные как собаки тоже важны, но не так полезны в наши суровые времена. А здесь, если грамотно регулировать длину поводка, в этих зазорах можно четко улавливать ветер настроений, который говорит больше любых подобострастных слов.
– А у тебя свои-то мнения есть, Калибан? – весело поинтересовался брат Дамиан.
– Только те, что вы вложили мне в голову, – учтиво заверил хромой прислужник.
– Как и имя, что я дал тебе когда-то. – Брат Дамиан усмехнулся, однако ласково глядя на собеседника.
– Лучшее из возможных.
Вежливо, вежливо, а взгляд непроницаем. Хромота у него с детства. И с детства Калибан при нем. Пожалел Светоч Озерной обители мальчонку, невзирая на пугающую внешность, и оставил при себе. И не ошибся. Лучшего порученца и надежного слуги, почти партнера, оказалось не сыскать; лицемерен настолько, что, к примеру, и сам уже позабыл про свою искусственную хромоту, свыкся, даже в отсутствие посторонних порой прихрамывает на левую ногу. Никто из капитанов, в отличие от монахов, не воспринимает Калибана, ручного зверька брата Дамиана чудовищного образа, всерьез, а он умен и опасен. Позволить ему поднести руку к вашему горлу – большая ошибка. Хитер и коварен – да, но это лучший индикатор реального положения Светоча в этой банке с пауками. К тому же заставляет держать себя в форме.
– Ты просил сегодня отпустить тебя? – вспомнил брат Дамиан.
– Если вам угодно.
– Угодно. У тебя полдня. – Глава ордена монахов кивнул.
Калибан пристально посмотрел на него, в этом непроницаемом взгляде плескалось что-то темное.
– Лунный месяц подходит к концу. Мой долг – напомнить вам…
«Об эликсире», – подумал брат Дамиан, прерывая слугу жестом.
– Я не настолько стар, Калибан, чтобы забывать о благе, – смиренно откликнулся он.
Слуга ждал молча.
– Ступай, – сказал брат Дамиан. – У тебя полдня.
Но работалось сегодня плохо. Брат Дамиан диктовал, служка-писарь хватал каждое слово на лету, однако что-то мешало его речи литься ровно, а мыслям – обретать законченную форму. То и дело эти самые мысли возвращались к лодке с гидами. Правильно ли было отпустить их? Не совершил ли брат Дамиан непростительную ошибку, поддавшись просьбе и собственному обещанию?
– …эти благочестивые слова и явили миру Борис и Глеб, – закончил диктовать фразу брат Дамиан. – Нет, не так. Оставили нам святые Борис и Глеб… А-ай-й…
Глава ордена Возлюбленных, Светоч Озерной обители нахмурился, глядя на писаря.
– «Явили слова, оставили слова…» Какая-то чушь! Так, зачеркни последнюю фразу, – распорядился он. – Все на сегодня. Все! Хотя, может…
Перо, быстро бегающее по бумаге, застыло. Светоч тяжело задышал. Неожиданно всплыло раздражение на писаря, хотя тот был одним из лучших. На его покладистый нрав, на беспрекословную готовность зачеркивать слова «Святые» и слова «Борис и Глеб»… От Калибана хоть исходило какое-то сопротивление, а здесь… все приходится делать самому! Такова их вера – брат Дамиан велел чиркать… Все держится на страхе, и отпусти чуть вожжи – все развалится. Ну почему самые надежные друзья – это твои враги?!
Писаришка, будто почувствовав свою вину, опустил глаза и вжал голову в плечи. Это они могут – улавливать эмоции, перемены в настроении хозяина, подобострастию обучились сполна, а больше ни к чему не пригодны.
«Во имя всех святых, возьми себя в руки! – Брат Дамиан крепко сжал кулаки, металлические набалдашники, обрамляющие ногти на трех пальцах левой руки, начиная от мизинца, до крови впились в ладонь, оставляя новые порезы; к счастью, длинные рукава сутаны не давали возможности этого увидеть. – Так негоже. Они здесь ни при чем. И ты знаешь это. Проблема не в них. Ты брат Дамиан, Светоч Озерной обители! От тебя исходит свет. Не только на страхе, но и на этом все держится. Брат… Как же там?.. Брат Лука».
Когда брат Дамиан обернулся к писарю, от его лица действительно исходил свет, благостное сияние покоя.
– Благодарю тебя, брат Лука, за твое усердие, – кротко промолвил он и улыбнулся. – Все на сегодня. Твой труд не остался незамеченным, воздастся сторицей.
Писарь-монах начал торопливо собирать свои пожитки, но, наткнувшись на эту тихую, радостную улыбку, сам смущенно заулыбался в ответ. Брат Дамиан раскрыл объятия, как это было принято при прощании.
«Проблема не в них. Они преданны как собаки и не должны усомниться. Проблема в лодке гидов. Возможно, в том, кого там не оказалось. Но прежде в этой… девице, которую просили беспрепятственно пропустить».
– И прости меня, Возлюбленный брат Лука, что не был сегодня столь же усерден, как ты, в нашем общем деле, – попросил брат Дамиан, когда писарь подошел для прощального поцелуя. – Если простишь, продолжим завтра. В тот же час.
Ну вот, все еще можем. Теперь писаришка забыл, что еще секунду назад готов был с испугу провалиться сквозь землю. Теперь на лице монаха лишь преданность и пусть несколько экзальтированное, но прямое и открытое обожание.
Когда дверь за писаришкой закрылась, улыбка стала покидать лицо брата Дамиана, а потом его лицо застыло, словно скованное маской тяжких мрачных раздумий.
Преданны как собаки… Но эту проблему не решить так же легко, как с братом Лукой. Здесь теперь не к кому обратиться за советом. Вот брат Фекл мог бы быть истинным советчиком и союзником при его уме и отваге в сердце, но он усомнился… И брату Дамиану пришлось позаботиться о благе. «Эх, Калибан, Калибан, хоть ты не оставляй меня! Не смей усомниться… Не смей заставить позаботиться о благе».
Храм Лабиринта – сияющая твердыня и оплот духа! Еще никогда со времен первых капитанов он не был столь могущественен.
Лабиринт – эмблема мироздания для Возлюбленных, явил свое чудо и был живым.
Брат Дамиан возводил церковь, которую начали строить Девять Озерных Святых. Хотя на самом деле главных было двое – Борис и Глеб, они положили начало двум родам. Но много воды утекло с тех пор, и нашлись те, кто усомнился во благе, и случился раскол. И лишь брат Дамиан на пути этого подвига оказался непреклонен и смог вновь разбудить… Не было в его усердии ничего для своего блага, не помышлял он о себе, ничтожном, а лишь о пользе для своего братства, но…