Роман Канушкин – Канал имени Москвы. Том 2 (страница 20)
Хома удивленно захлопал глазами. Потом с уважением кивнул. На прикидку идея была блестящей.
– Я такое на одной картинке видел, – вспомнил он. – Катамаран называется.
Брут лишь пожал плечами.
Катамаран действительно получился сверхустойчивый и показал отличный ход. Лучшей лодки для кочевой жизни не придумать. В прибрежной полосе Пустых земель, в невидимых протоках вдоль всей цепи водохранилищ они организовали себе несколько надежных стоянок, псы и Дикие пока не разграбили ни одной из них, а никому из людей в Пироговском братстве даже в голову не пришло сунуть нос в Пустые земли. Говорят, крайне редко там можно было наткнуться на гидов, но до сих пор им не встретился ни один из этих странных и опасных бродяг. Даже тяжело груженная, лодка легко выбрасывалась на берег, разбиралась в считаные минуты, и поклажа волоком переносилась по земле. И конечно, никому бы в голову не пришло, что кто-то решится построить лодку из кожи псов, таящейся напасти, темной смерти, поджидающей на границе непересекаемых миров. А Хома внутри лодки и вправду оказался защищенным. Даже когда Брута не было рядом. И даже ночью, посреди стоянки, когда он слышал приближающиеся шорохи, ворчливый лай псов, похожий на хохот безумных, голоса и прочие звуки, от которых в жилах стыла кровь.
Со временем Хома привык ко всему этому и перестал обращать внимание. И полюбил их лодку, катамаран, как дом родной. И боготворил Брута, его удивительного младшего братишку.
И вот оказалось, что монах, брат Фекл, был таким же. И вот оказалось, что из-за этих чужих, совершенно незнакомых людей их счастливой, прекрасно налаженной вольной жизни – «нас все это не касается!» – приходит конец. Потому что если было на раздольных просторах место, от которого даже Брут старался держаться подальше, то это левый берег канала между Икшинским и Пестовским морем, куда они сейчас держали путь. И все из-за чертова монаха – это его посмертная воля гнала Брута в гиблое место, облюбованное призраками и их черным хозяином. Ну, может, еще из-за девчонки…
– Братец, – позвал Хома.
– Осталось уже недолго, – откликнулся тот. Что-то в голосе его надломилось, проклятый яд нехотя, по капле покидал тело брата. А еще близилась перемена.
«Интересно, а как монах справлялся с этими их приступами? – подумал Хома, вяло загребая веслом. – Как таил секрет от добрых людей? Когда белела, что полотно, кожа, когда говорил разными голосами и рисовал прелестные, точно живые, но очень опасные картинки? Скрывался на несколько дней в своей келье якобы для уединенной молитвы?! Видимо, так, как еще…»
И все же, когда вдалеке на поверхности воды появилась тень, Хома не особенно встревожился. Говорят, когда-то давно обитало в этих водах гораздо более грозное чудовище. И его даже использовали враги для нападения на Пироговское братство. Прозванное Тенью, оно умело издавать какие-то не воспринимаемые ухом звуки, которые иссушали сердца людей страхом еще прежде, чем чудовище появится. Однако хитроумные капитаны вроде бы не без помощи тайного зелья, что противостояло хищным звукам, разбили врагов и отогнали Тень куда-то далеко, в сторону Строгинской поймы. Она и скрылась, а рассказы о славной Клязьминской битве до сих пор можно услышать в трактирах Пирогово. Словом, чудовище ушло. Здесь же, в Пестово, осталась его младшая сестра. Обычно она не трогала проходящие лодки – в этих водах полно уродливых монстров помельче, чтобы ей охотиться, – в редких случаях довольствовалась сброшенными в воду окровавленными свиными тушами. Катамаран же Озерных братцев она, как и псы, вообще оставляла без внимания. Поэтому, когда темное пятно на поверхности воды быстро заскользило в их сторону, Хома был не напуган, а, скорее, удивлен:
– Бр-у-ут, чего это она? Брут?!
Младший братишка сидел за спиной, закатив глаза, весло безвольно билось о воду, готовое вырваться из руки, а его кожа местами начала белеть.
– Брут… Нет! – Хома ухватил брата за плечо и начал трясти. – Не-ет, еще рано. Сопротивляйся, Брут.
Тот непонимающе посмотрел на него и монотонно произнес:
– Седьмой капитан…
И глаза его снова стали закатываться.
– Ну нет же, Брут! – завопил Хома и стал хлестать брата по щекам. – Держись, сопротивляйся, еще почти неделя, Брут… Целая неделя! Черт… – Он оглянулся. Темного пятна впереди не было. Возможно, оставила их в покое… Потом он увидел скользящую тень сбоку и гораздо ближе к лодке. И почувствовал, что его кожа стала «гусиной». Раздался плеск, из воды появился черный бок. Огромный, изъеденный язвами. И плавно ушел обратно. Стало тихо.
– Брут, – автоматически прошептал Хома. – Брутик, пожалуйста.
Он взял брата за руку. Холодная, пальцы до половины уже побелели.
– Пожалуйста… Как же так, Брут?
Брат задрожал, клацнув челюстями, белизна стала отступать.
«Это все из-за яда, – подумал Хома. – Из-за чертовой книги. И перемена пришла раньше. И он застрял в ней: ни туда ни сюда. Плохо дело».
Он привык к лунным циклам Брута и мог с точностью до дня-двух предугадать перемену. Однако это отравление словно лишило брата его силы. Стоило признать, что, пока Брут болел, пока яд медленно выходил из него, им
– Бру-ут, – шепотом позвал он, нежно сжимая пальцы брата. – Вернись. У нас проблема, Брут.
Тот вздрогнул еще раз, лоб совсем белый, и вокруг рта, но на миг его взгляд сделался осмысленным.
– Седьмой капитан, – слабо повторил он.
– Что «седьмой капитан»? О чем ты, братишка?! По-моему, эта тварь собралась напасть на нас.
– Это… очень важно. Скажешь… ему. Это… опять повторяется. Важно… седьмой…
И глаза Брута снова закатились.
– Не-ет… братик, нет!
Хома боязливо оглянулся. Поверхность озера выглядела совершенно спокойной. Снова тишина, вязкая, нехорошая. У него засосало под ложечкой.
– Уходи. Пожалуйста, уходи, оставь нас в покое, – зябко попросил он. И словно увещевая, поторопился объяснить: – Мы ведь внутри лодок… из кожи псов Пустых земель!
Нервно поднял весло и угрожающе потряс им.
– Уходи! – Но голос словно сломался.
«Как я жалок!» – с отчаянием подумал Хома.
А потом он
«Ходит кругами, – мелькнула мысль. – Присматривается, выбирает, прежде чем напасть. И сжимает радиус».
Возможно, она так же, как и старшая сестра, издавала какие-то не уловимые ухом звуки, но теперь эта подлая, предательская тишина ожидания сделалась непереносимой. Хома физически почувствовал невозможность терпеть и с какой-то губительной алчностью посмотрел на воду, словно оказаться за бортом сейчас было бы спасением…
И вдруг принялся бешено грести, работать веслом.
«К берегу, к берегу! – думал он. – Может, успеем».
Плеск раздался с другой стороны. Ледяные пальцы больно сжали сердце Хомы. Темно озираясь, он поглядел на источник звука. И все у него внутри будто ухнуло вниз. Он увидел, что происходило на берегу. Вероятно, из-за палящего солнца или же от страха у него помутился рассудок. Но в переливчатом мареве воздуха вдруг проступили очертания мрачного утеса, которого там никогда не было. Тоскливого, бесприютного. Фигура, стоящая на утесе, казалась исполином. Плащ черного ветра развевался за спиной, закрывая солнце. Стало очень быстро темнеть.
– Князь-призрак, – отчетливо произнес Брут. И тяжело вздохнул, словно смертельно устал. Хома обернулся: голова брата была запрокинута, а глаза незрячи.
– Брутик, – ласково позвал Хома. Он уже видел боковым зрением, что происходило с другой стороны лодки:
Мрачный призрак, князь их, грешных, неприкаянных, стоял на одиноком утесе в окружении воинства мертвецов.
«Вот и все, – подумал Хома. – Мы в западне! В мышеловке».
А затем он… вдруг любяще улыбнулся, положил свое весло на колени и обнял Брута. Тот никак на это не прореагировал. А Хома почувствовал, как холодный взгляд князя-призрака притянул его. Будто щупальцами пробежал по всему, что было в нем живым, стремясь поскорее выстудить это тепло. Но Хома лишь крепче обнял брата.
– Вот и пришла наша погибель, Брутушка, – сам того не сознавая, произнес он. – Ничего, ничего, братик…
Свинцовая вода за бортом будто вскипела, выдавливая из себя нечто непереносимо ужасное. Хома увидел два перепончато-водянистых глаза и как из центра этого бурлящего котла стала подниматься она – Тварь, младшая сестра Тени, чудовищная королева этих вод.
– Ничего-ничего…
Она вставала долго, поднимаясь прямо над лодкой; основание щек и подбрюшье у нее оказались до непристойности бледно-серыми, а еще этот запах…
Она застыла. В ее глазах не было даже кровожадного интереса – просто немигающий функциональный взгляд змеи; чуть склонила морду, прицеливаясь для завершающего броска.