Роман Канушкин – Канал имени Москвы. Том 2 (страница 19)
– Что за чушь?!
– Не чушь. И тебе лучше мне поверить. Я гораздо старше, чем ты можешь представить. С гидами такое случается. И когда-то с капитаном Львом мы даже вместе ходили в Клязьминскую атаку. Тогда Тень ушла в Строгинскую пойму, а Лев получил увечье правой ноги.
– Зачем… ты?..
– Рану вылечили, но хромота осталась.
– Я… не понимаю. – Замолчала. Отвела взгляд. Смотрела в сторону, потеребила пальцы. Потом недоверчиво обернулась: – Рану скрыли, чтобы… но… как это?
«Смотрю, ты знаешься не только с монахами-еретиками и для ребенка слишком хорошо информирована», – быстро подумал Федор. И ответил:
– Так же, как и с вашим Лабиринтом, сразу не поймешь.
Снова подергала челюстью:
– Допустим.
– С ним что-то случилось, да, с капитаном Львом?!
– Много лет назад.
Федор вздохнул:
– Печально слышать. Но… Хорошо. Ясно. Я тебя не обманул. Что с ним произошло?
– Когда вы были знакомы? – Во взгляде упрямство.
– Думаю, задолго до твоего рождения.
Теперь она сжала челюсти, будто собиралась насупиться.
– Я правда гораздо старше, чем выгляжу. С гидами такое случается иногда.
Она чуть заметно побледнела, смотрела все еще недоверчиво. Потом пробубнила, словно припоминая:
– Я думала, все это образно, мне брат Фекл говорил что-то такое… – боязливо взглянула на Федора. – Но он часто говорил образно, чтоб мне проще понять. Обо всем. Ну да, и о гидах, что те долго не стареют, – тряхнула головой. – В смысле. Вы… Я не все разобрала. Какая-то хрень.
Замолчала. Федор не стал ничего уточнять. Он видел, что в ней происходит внутренняя борьба. Все же вернулась, села на прежнее место. И словно вся поникла. Похоже, ей действительно некуда было больше идти. Мрачно посмотрела на него.
– Ты мне правду сказал?
Тот кивнул. Нерадостно улыбнулся. Повторил:
– Что произошло с капитаном Львом?
Девочка заморгала, вздохнула тяжело:
– Много лет назад с его семьей случилась беда. И… – неожиданно ей понадобилось проглотить ком в горле. – Он заболел.
– Но он жив?! – В голосе Федора искренняя надежда.
Внимательно посмотрела на него:
– Он… Я даже не знаю, как это называется. Жив. Но как бы заснул.
– Заснул?! О чем ты… – Теперь Федору понадобилось очистить горло от хрипоты. – М-да… Ясно. Ты знаешь, где он?
Опять это ее движение челюстями. Затем горько, устало усмехнулась:
– В Храме, где ж еще?! Монахи объявили его сон Священным. За ним ухаживают. Только он… – Голос девочки чуть треснул. – Я думаю, монахи делают все, чтобы он никогда не проснулся. Им… лучше почести ему оказывать такому. Им не надо, чтобы он стал прежним.
Федор внимательно разглядывал ее. Истина где-то рядом, что бы она ни скрывала. И снова интуиция заставила задать следующий вопрос:
– А твой друг, монах, ну тот, из Возлюбленных, что говорил по этому поводу?
– Чтоб я так не думала. Он был добрый.
– И с ним тоже что-то случилось.
– Он умер, – произнесла как-то обыденно, но сразу же словно посерела, и тени под глазами проступили отчетливей. – Его убили. – Легкий ветерок хлопнул парусом. Федор чуть подтянул румпель, выравнивая галс, и еле заметно склонился к девочке. – Какие-то воришки. Ограбили и… Зачем? Он ведь был старый и добрый.
Федор почувствовал, что девочка на пределе. Очень много скрытого разворошил этот разговор. Он деликатно коснулся ее руки. Девочка дернулась, как от электрического удара. Даже не поняла, что удивленно смотрит на Федора.
– Слухи, что из-за этой Книги… просто, чтоб потом продать. – Голос из бесцветного стал наливаться страданием. – Зачем они его убили?
Федор мягко сжал ее руку, которая сейчас оказалась совсем слабой.
– Мне очень жаль.
– Забрали бы эту Книгу и шли себе. Он ведь был… Зачем?! Если б они с ним просто поговорили… – Она сидела, опустив голову, отвернулась, и что-то совсем несчастное было в ее позе – брошенный ребенок, который неизвестно выживет ли, ребенок, оставшийся один. Голос задрожал: – Почему все, кого я люблю, оставляют меня?..
Федор молчал. Подумал, что она, наверное, в последний раз задает этот детский вопрос. Это и есть взросление. Потому что она приплыла сюда, предпочла действовать. А потом подумал, что все не так: она ребенок,
Ветерок еще раз хлопнул парусом. Лодка побежала веселее.
– Аква, – чуть слышно произнесла девочка.
– Что? – Федор мягко посмотрел на нее.
– Так меня зовут – Аква. Капитан Лев – мой отец. – Улыбнулась, но глаза у нее блестели от влаги, а Федор не успел заметить, когда это произошло. – Это он создал Лабиринт. Про него я говорила.
«Ведь он уснул, – подумал Федор. – Так вот в чем дело».
Девочка закусила губу, затем очень тихо произнесла:
– Они умерли…
Попыталась спрятать мокрые глаза. Федор снял плащ и накинул на нее. Девочка напряглась. Но не отстранилась. Федор ждал. Она всхлипнула:
– Он их очень любил, а они умерли. – В голосе горечь и детский укор одновременно. И плотины прорвало. – Любил больше всего на свете! А они умерли, мама и братишка… И он ушел в Лабиринт.
Он не знал ничего ни о Времени, ни о себе. Пребывая в неподвижности, он видел сны. О которых тоже ничего не знал. Иногда внешний мир фрагментами врывался в это бесконечное сновидение, но импульсы были не столь сильны, чтобы вывести его из состояния покоя. Проходили эпохи, а может, мгновения; в блаженство небытия от всего этого не долетало даже эха.
А потом он проснулся. Что-то пробудило его. Боль, нестерпимое страдание. Они не принадлежали ему. Но оказались очень интересны. Были зовом, все настойчивей извлекавшим его оттуда, где он находился. Сначала пришел дискомфорт. И любопытство. Пульсирующие вспышки боли, как сигнальные маячки, смогли захватить его внимание, вызвать интерес. Все более жадный. И эта жадность, ненасытное любопытство стали его первым открытием о себе.
– Кто ты, если в состоянии мне это обещать? – различил он, вовсе не представляя, кому принадлежит вызывающий голос и что он успел пообещать. Но больше не смутное эхо, а пылающий жар подлинного страдания проникал в блаженство покоя. Тот, кто умеет испытывать подобную боль… Оказывается, он уже вел какой-то диалог. И начал что-то припоминать. Открытий о себе становилось все больше. Эмоции прежде небывалой силы ворвались в покой, омывая его пробуждающим потоком. И сонные глаза раскрылись навстречу Бытию.
– Я могу. Они всегда будут с тобой, – сказал он и понял, что долгий сон окончен. И это оказалось не сравнимым ни с чем.
Хома заметил тень, скользящую по поверхности воды, когда до выхода из Пестовского моря оставалось уже совсем недалеко. Поначалу он не стал тревожиться – с ним был Брут, а со всеми мерзкими тварями канала младший братишка каким-то непостижимым образом умел ладить. Вернее, это он в детстве считал, что непостижимым. А потом понял, что причиной всему необычность Брута. Впервые это произошло, когда их, еще мальчишек, не тронули псы Пустых земель. В тот раз они даже не обнюхали их, то скаля страшные зубы, то виляя хвостами, а просто не обратили внимания, прошли своей дорогой. Словно и не заметили, словно они с Брутом были частью их мерзкого богопротивного мира. Хома, конечно, счел это случайностью, но в другой раз, много позже, псы все-таки подошли «поздороваться».
– Не бойся, – прошептал Брут, пока громадная тварь, не меньше медведя, обнюхивала Хому. От страха и от этого нестерпимого запаха даже не псины, а какой-то погибели у Хомы кружилась голова и свело живот, и, как только пес отошел, Хома не выдержал и обмочился. Он этого даже не понял, зато пес сразу остановился и повел мордой в его сторону. Но Брут взял брата за руку, и свирепый огонек в глазах пса погас. Будто сбитая с толку, тварь заковыляла прочь.
Брут был рожден особенным. Именно поэтому еще подростками они научились бродить дорожками, закрытыми для живых. Что весьма способствовало избранному ими ремеслу. Но секрет Брута был смертельно опасен. Примерно раз в месяц его кожа становилась белее бумаги, и в такие моменты с ним происходило много всего, что поначалу очень пугало и беспокоило Хому. Потом он и к этому привык. Да только от людей эту тайну требовалось стеречь как зеницу ока, вот и пришлось братьям уйти подальше от добрых людей. И стать фаворитами луны. Вольная жизнь им была по душе. А потом Бруту пришло в голову сконструировать их удивительную лодку, уж точно лучшую и самую мобильную на канале. Идея посетила его в страшном месте, куда псы Пустых земель приходили умирать.
– Они больше тебя не тронут, даже если ты окажешься один, – задумчиво сказал тогда Брут. – Внутри лодки ты будешь в безопасности, запомни это, Хома.
Брут предложил смастерить лодку, обтянув каркас кожей псов Пустых земель. Твердая настолько, что не каждая пуля брала; она вдобавок после просушки оказалась непромокаемой и очень легкой.
– Красиво, конечно, – с сомнением нахмурился Хома. – Только эту лодочку опрокинет первой же волной.
– Не опрокинет, – возразил Брут. – Их будет две. Соединим прочными шестами, чтоб можно было быстро крепить. Будет устойчиво. В одной лодке мы с тобой, в другой – поклажа, товар да барахло. Главное, чтобы быстро собирались и разбирались: лодочки-то невесомые, по одной легко будет обносить по суше разные препятствия, плотины или если срочно понадобится укрыться… Смекаешь?