Роман Канушкин – Дети Робинзона Крузо (страница 57)
Джонсон, прихватив с собой чай, вышел на крышу, превращенную в великолепную террасу, где даже был отведен угол под жаровню-барбекю. Он подошел к краю, облокотился о парапет и отпил глоток. Какой чудесный безоблачный день – Джонсон вдохнул полной грудью и посмотрел на реку. Ему предстояло многое продумать.
Джонсон достал мобильный, желая убедиться, что все в порядке: вчера, после весьма длительного перерыва (тогда и сотовой-то связи еще не было) в записной книжке его мобильника появился новый телефон – номер Икса. И сейчас Джонсон перевел его в режим быстрого дозвона. Так что все в порядке.
Джонсон с трудом подавил нервный смешок. И опять накатило ощущение, что с ним происходит что-то нереальное, что сейчас он очнется от сна, и все будет по-прежнему. Он сделал еще глоток крепкого, и вправду очень хорошего чаю, и ему действительно стало легче. По крайней мере то, что, как ему показалось, он увидел мгновение назад периферийным зрением, превратилось в облачко, единственное на чистом небе. И это очень хорошо. Потому что… Там, вдали, за сталинской высоткой на Котельнической набережной и еще дальше, за краем города, за краем лесов и краем синевы вовсе не распахивался горизонт, вовсе не разрезалось, как замок-молния на польской двухместной палатке, яркое апрельское небо, и из глубокой мглистой бреши вовсе не клубилось нечто, похожее на вытянутые бархатные грозовые тучи,
смоляные, из-за живущей внутри черноты. Не курились, клубясь все больше, эти хищные дымы; не наваливались на Москву, все более набухая, словно пережатые вены, и отсвечивая злобными вспышками неведомых громов, темные линии. И не грозили вот-вот изрезать и заполнить собой все небо.
Ничего такого и в помине! А было лишь маленькое невинное облачко, чуть темное с одного боку. Была чудная московская весна, и река, весело катящая свои воды к далекому морю.
– Миха, как я пойму, что пора? Как я пойму, когда?
– Думаю, увидишь.
– Что?
– Пока не знаю. Но очень надеюсь, что увидишь.
– Но хоть чего мне ждать?
– Когда увидишь, поймешь. Вряд ли ошибешься. Надеюсь, прежде чем… – Миха замолчал. Его лицо не стало бледным. Лишь тревожная складка залегла у переносицы.
– Чем что? – спросил Джонсон, ощущая, как во рту слова превращаются в кисловатые, с трудом проворачиваемые, стальные шарики.
Миха взглянул на него и произнес без всякого выражения:
– Чем станет слишком поздно.)
Джонсон все еще смотрел на далекую воду внизу, затем снова перевел взгляд на единственное облачко с темным бочком. Конечно, это всего лишь невинное облачко на небе, вовсе не Темные линии, которые, клубясь, наваливались на любимый с детства город. А перед ним всего лишь чашка крепкого чаю – вовсе не стакан сорокаградусного пойла, которое чуть не стало его проблемой и явно было проблемой Икса. Только…
Только это ничего не значит!
Они были здесь. И в пойле-чае, и в невинном облачке. Темные линии были здесь.
Джонсон все же не удержался и быстро хихикнул. Ему было страшно.
Черный Бумер уходил из Москвы.
Автомобиль неспешно вырулил из тени старинных московских переулков, чтобы в скором времени оказаться в одном из самых ярко освещенных мест столицы, где огни большого города заиграют, отражаясь в роскошном глянце его поверхностей. Черный Бумер уходил из Москвы, потому что мотылек уже взлетел.
– Шангрила, – распевно произносит пассажир Бумера, указывая на светящуюся, переливающуюся разными цветами вывеску. В его голосе чуть удивленное веселье.
На эту реплику водитель не реагирует.
– Надо же! – восхищенно продолжает пассажир, откидывая назад барским жестом абсолютно седые пряди волос. – Удивительное дело – Шангрила!
– Ну да, – наконец кивает водитель, только если раньше мы могли видеть на нем легкомысленную майку с призывом «Свобода Тибету!» с еще более легкомысленной припиской «Буддизмом по бабизму!», то сейчас он надел выцветшую, старую да еще не по размеру футболку с изображением индейского вождя в полном боевом оперении. – Это просто казино. Всего-навсего игровой дом. Их закроют через пару месяцев.
– Сомневаюсь.
– О чем ты? Сомневаешься, что закроют?
– Сомневаюсь, что просто. Даже в этом меняющемся и, по мнению некоторых, напрочь лишенном Божественного присутствия мире, власть имени еще никто не отменял.
– Что же – ладно.
– Ты вот знаешь, к примеру, что такое «бумер»? – Казалось, пассажира забавляет их беседа. – И откуда на логотипе твоей машины изображение пропеллера? Или иначе – крылышек?
Водитель скупо усмехается. Не то чтобы мрачно, скорее он сосредоточен на чем-то другом.
– А напрасно, – продолжает седовласый. – Как и «парусник» или, например, бражник «мертвая голова», «бумер» – это имя мотылька, ночной бабочки из рода цикли…
– Слушай, сделай милость, избавь меня от очередной лекции, – просит несговорчивый водитель, – хочешь, скажу «умоляю»?
– Ладно-ладно, – ухмыляется пассажир, и в голос его прокрадывается нечто шальное. – Напрасно ты так: хоть ареал их обитания весьма далек от наших мест, так сказать, – благословенные тропики, райские кущи, – тебе предстоит встреча с одним их них, причем в самое ближайшее время.
Седовласый господин на переднем пассажирском сиденье откидывается к подголовнику, устраиваясь поудобнее, и прикрывает глаза.
«Ладно-ладно, – думает он, – не хочешь, не надо».
Он знает кое-что. Но если на то пошло, может и не делиться своим знанием с водителем.
Он знает, что Черный Бумер уходит из Москвы навсегда. Насовсем. Он прощается с любимым с детства городом, и в прохладной глубине сознания пытается взвесить это «навсегда-насовсем», рассматривает его, как забытый драгоценный камень. Кристалл. И лишь иногда, в короткие мгновения, яркие, смущающие, тревожные змейки сбегают по граням драгоценного кристалла, но губы седовласого господина расходятся в шальной усмешке, выводя на поверхность все сомнения, и в нем снова воцаряется покой.
Автомобиль неспешно выруливает из тени старинных московских переулков и оказывается в одном из самых ярко освещенных мест столицы. Не нарушая правил, вливается в общий поток. Ему предстоит дальняя дорога. По крайней мере, никто из тех, кто может сейчас видеть Бумер, не рассчитывают оказаться сегодня столь же далеко.
Правда, людям давно уже наплевать на чужие планы, если это только не сулит какой-либо выгоды лично им. А как уже было указано – напрасно! В этом быстро меняющемся мире все труднее разобрать, что, кому и где сулит. И как могут оказаться таинственно связаны незнакомые, не имеющие ничего общего и даже ни разу в жизни не видавшие друг друга люди. Но больше всего седовласого господина в пассажирском кресле порой волнует его место в этой истории. Действительно ли он – бесстрашный нарратор в Стране чудес, инициатор дэддрайверов? Ему открыты границы между светом и тьмой, и он видел главное – как ослепителен, безжалостен и всемогущ Свет, встающий за самым сердцем Тьмы. Но…
Светящиеся змейки сбегают по драгоценным граням забытого кристалла. И в короткие мгновения его все еще пытается атаковать град вопросов. Быстрых, смущающих, почти стыдливых.
Тот, второй, сосущий без конца большой палец левой руки, судя по всему, умирает, но его, седовласого пассажира ждет самая важная и самая страшная встреча в жизни. Но
чем она будет? Чем станет эта встреча – призом или гибелью? Или его используют как предмет, чей срок годности выработался, высосут без остатка
и выбросят на свалку, как сгоревший, рехнувшийся механизм, которому в предсмертной агонии пригрезился странный дримлэнд, где он был всесилен и абсолютно свободен?
Седовласый господин усмехается, и снова его взгляд становится совсем шальным и совсем безумным. Он знает, откуда у него эти мысли,
и откуда в эйфорию, ставшую тканью его существования, проскальзывают эти тревожные, смущающие вопросы. Это тот – второй, сосущий палец, отравляет его ядом своей болезни. Тот, второй, – другой.
А его, конечно же, ждет приз. Чем еще может стать эта, хоть и пугающая, но томительно предвосхищаемая встреча с Ней? Грозной, великолепной и безумной, сотворившей все из самое себя, хищной, всегда страждущей оплодотворения, рождения и всегда готовой поглотить? Она пробуждается сейчас в самом сердце Страны чудес, где обретала покой, – смерть Неба, Бога-отца, зовет ее. И она пробудится, едва обретет целостность, едва сбежавший мальчик войдет в нее, вкусит, отведает и станет есть Ее хлеб.
Седовласый пассажир спокойно смотрит вперед, на дорогу. На губах его застыла усмешка, совсем шальная, совсем безумная. И лишь иногда струящиеся по граням кристалла змейки все еще берут в нем верх. И тогда на короткий миг подкатывает страх, необоримый и необозримый ужас, ставший его подлинным существованием. И вот тогда все труднее подавить желание так же, как и тот, второй, запустить в рот большой палец левой руки. И теперь уже сосать его, сосать, убегая в спасительное беспамятство, сосать, растворяясь в первобытном небытии, сосать и сосать, не останавливаясь, до конца времен.