Роман Канушкин – Дети Робинзона Крузо (страница 56)

– Можно обойтись и без всяких «ку-ку», – губами директора произнес Лже-Дмитрий. Он совершил, будто кривляясь, несколько утрированных мимических движений, подстраивая мышечный тонус под свое новое состояние, и заметно помолодел. Глаза его засверкали, в голос вернулась бодрая твердость, и он вопросил: – Хм… Значит, готов?

– Да, – спокойно отозвался Миха-Лимонад, но все же не смог отвести взгляда от происходящей метаморфозы.

– Это хорошо! – Лже-Дмитрий растянул рот директора в шальной ухмылочке. – Очень хорошо! Значит, мы действительно можем ехать. Вперед! Поехали!

И он устремился за Михой-Лимонадом к лифту, даже не захлопнув за собой дверь.

Дежуривший внизу консьерж вскоре обнаружил это безобразие. Консьерж получал неплохую зарплату и знал, какие люди живут в его доме. Он, конечно, не встал часовым у дверей квартиры Дмитрия Олеговича, но постарался обеспечить надежную охрану – видеокамеры-то на каждом этаже.

С чувством выполненного долга консьерж вернулся на рабочее место. И даже закурил, хоть и было не положено. Но пойди, поймай за руку, а не пойман – не вор. Да и кто его увидит? Напротив, это он, консьерж, видит всех, так сказать, на шаг опережает события. Получается, кто тут хозяин?

– То-то же! – благоразумно согласился консьерж с собственными приятными доводами.

Только… Кое-что еще встревожило консьержа. Он долго не мог понять, что так смутило его в услышанной фразе.

– Полная белиберда! – попытался отмахнуться он.

Хозяин роскошной квартиры, известный на всю Москву антиквар и крупный бизнесмен, вписал имя этого парня (честно говоря, довольно легкомысленной пижонской наружности, обычно у него бывали гости посолидней, а уж телку Олегыча, Юльку, консьерж давно знает, на «Х-5» ездит и паркуется всегда справа от будки охраны), а буквально через пару минут они уже вместе шли обратно.

И вот что-то тут…

Консьерж сглотнул. Дмитрий Олегович, один из самых уважаемых жильцов дома, быстро шел за своим визитером и, казалось, – как бы найти правильное слово: увещевал его. Он говорил что-то странное, по крайней мере, консьержу это казалось явной белибердой и околесицей.

«Сегодня ночью все незримые автобаны (консьерж мог поклясться, что четко все расслышал – у него был профессиональный слух) в нашем распоряжении».

(Какие незримые автобаны? Это вообще что? Люди приличные и благоразумные не несут такой ерунды.)

И что-то еще. Вроде бы похожее на шутку. Или глупый ужастик, который пересказывают подростки. Плечи консьержа зябко передернуло. Что-то про… Консьерж ощутил в сердце тоскливый укол – что-то (Боже мой, ведь он расслышал это совершенно четко!)… про мать Тьму. Которая пропустит. Сегодня она их пропустит. И тогда все автобаны будут в их распоряжении.

Консьерж еще какое-то время смотрел им вслед. А потом сотворил нечто не менее странное и совсем уж немыслимое для себя: он похлопал глазами, чувствуя неприятный холодок в затылке, его губы прошептали старую присказку про приличных людей, не поминающих на ночь, а затем он быстро и с чувством перекрестился.

Джонсон заехал к приятелю, занимавшему огромный пентхаус на Фрунзенской набережной. Приятель был известным телепродюсером, и мог себе позволить такое роскошное жилье, недавно выстроенное прямо на крыше сталинского дома. Джонсон отыскал множество причин в пользу уместности визита к гостеприимному хозяину, кроме одной, истинной: он просто не хочет прежде времени появляться на Крымском мосту. Он вообще не хотел там появляться. И боялся признаться в том, что дал втянуть себя во что-то нереальное, неподобающее, то ли сумасшествие, то ли глупость. Гребаную глупость!

Хотелось бы так думать. Так безопасней. Так легче задернуть шторку, как они играли в детстве с маленьким братишкой, прячась в двухместной польской палатке.

По большей части «шторку», конечно, задернуть удалось. Всем удается. А кому нет – те либо размалываются прошлым, как трухлявый гриб осыпаясь прахом воспоминаний, либо… либо уходят в моряки! Джонсон чуть не рассмеялся в голос. Пятачок из «Винни Пуха» тоже хотел сбежать в моряки! В моряки – в прямом или переносном смысле подальше от людей (недавно один чокнутый профессор срыл в джунгли, жить среди горилл), где их ждет то ли святость, то ли безумие. И у того, и у другого – прозрачный глаз отшельника. В конце концов, так тоже безопасней. Хотелось бы думать. Глядя на всех этих, в большинстве довольных, людей вокруг, людей умных, ироничных, талантливых и успешных, давно уже ставших его друзьями, его кругом, хотелось бы так думать.

Никто собственными руками не перешибает хребет своему комфорту. Прежде всего – своему гребаному психологическому комфорту. Во имя чего? Ведь столько воды утекло.

(какой дурак выдумал уподобить Время воде? Уильям Блейк?! У него время водой вытекает из вечности? Как-то в этом духе… Или это был Уильям Блейк Джармуша, провожаемый индейским вождем?)

(а не часто ли мы думаем в последнее время про индейских вождей?)

В гостиной приятеля-телепродюсера необходимость оказаться этой ночью на Крымском мосту выглядела нелепой выдумкой, чьей-то взбалмошной шуткой. Так во имя чего?

Проблема была. Она заключалась в том, что Джонсон знал, во имя чего. В этом было дело. И ни с кем из его круга он не мог делиться своим знанием.

(учитывая то, что предстоит сделать, к слову «круг» стоит относиться с известной осторожностью)

Потому что сначала такие вещи воспринимаются классной шуткой, за которой, однако, четко просматриваются литературные предпочтения (люди по-настоящему успешные прочли немало правильных книжек!); затем, если вы станете настаивать, – эксцентрикой. Но если вы продолжаете настаивать, то придут скука и разочарование (как банально!), дальше – подозрением в легком сдвиге. А может, и не в легком. Такое бывает. Времена нынче сложные.

Гостеприимный хозяин был рад встрече. Они обнялись, и он предложил Джонсону выпить; потом, вспомнив, поправился:

– Ну, я имею в виду чай. Обычный черный чай без всякой примодненной лабуды.

Отсюда, с крыши сталинского дома, Крымский мост был как на ладони. И открывалось все, что можно за ним увидеть, – любимый с детства город с луковками церквей и стеклобетоном новодела, вид на Кремль и купеческое Замоскворечье, который, как ни старайся, не мог испортить безумный циклопический истукан ваятеля Церетели, а дальше – изгиб реки и сталинская высотка на Котельнической набережной, и над всем этим полное сил и новых обещаний бездонное апрельское небо, – все это можно было увидеть, если встать ровно посередине моста, на самой высокой точке. А чуть сбоку только-только одевшийся в юную зелень парк Горького с аттракционами, переходящий в буйные заросли Нескучного сада и, конечно, вода реки, разрезаемая баржами и речными трамвайчиками. Веселая, в пенных переливах и солнечных бликах, эта вода, если в нее пристально вглядываться, становилась далекой, темной и тревожной.

(Миха, как я пойму, что пора?)

Дом телепродюсера действительно был очень гостеприимным, иногда даже казалось, что слишком. Кто тут только не тусовался! Почти такой же пентхаус, правда, в самом конце Фрунзенской набережной, ближе к Лужникам, занимала известная рок-дива, идол-в-юбке (Эвфемизм! Она всегда в штанах!), мегазвезда, терзающая слабых мужчин и порывисто-настырных женщин; в доме напротив жила сверхпопулярная телеведущая, двинувшая в политику, да и иных занимательных соседей водилось в окрестностях немало, – бывшая богема, кто не сдох честным и нищим, чувствовала теперь себя замечательно, и в доме продюсера творился перманентный светско-медийный карнавал. Даже домашние концерты-квартирники устраивались, как во времена Джонсоновой юности, только кое-кто из приглашенных запросто могли скупить всю набережную с потрохами и не сильно при этом потратиться.

«Дедушка Ленин был прав, – сказал как-то Джонсону младший братишка, небезосновательно, хоть и долго подающий надежды художник, – когда писал о сращивании одного капитала с другим». «Живее всех живых!» – была тема его новой большой инсталляции о полной и окончательной победе (слово «социализм» на красных транспарантиках было перечеркнуто и заменено новым именем триумфатора – «гламура») в одной отдельно взятой стране. Маленькие механические Ленины помещались внутри стеклянных колпачков (братишка утверждал, что к Дали это отношения не имеет); предполагалось, что все они ассоциативно описывают различные модные тренды от шоу-бизнеса и кризиса, политики и товаров народного потребления до новых философий мироустройства; в сочетании со снятым на видео безумным дефиле, перемежающимся атомным грибом (камера брала сей старомодный визуальный объект с разных ракурсов, словно любуясь им, как забытым драгоценным камнем), смотрелось все весьма эффектно. Иногда некоторыми Ленинами-человечками в стеклянных колпаках можно было двигать, если точно угадать, на какую нажать кнопку.

Иногда любым человечком можно двигать, если все знать про кнопки.

(как я пойму, что пора?)

Сегодня Джонсону, можно сказать, крупно повезло – гостей почти не было.

(спасибо тебе, Господи, за маленькие радости)

Лишь какой-то молодой фотограф, восходящая звезда, привез показать свои работы, ну и пара вечных девушек-моделек – куда ж без них? Гостеприимный продюсер больше года в разводе. Они как раз сейчас обсуждали с фотографом, что брак, как социальный институт, окончательно выродился. Тема неплохая, но делать об этом серьезный проект пока рановато – общество (мейнстрим, массовое сознание, и все вздыхают, все всем ясно, тот самый people, который «хавает») пока еще не созрело,