Роман Канушкин – Дети Робинзона Крузо (страница 53)

– Я их вспомнила, – сообщила она на удивление будничным тоном. – Это те москвичи, что подглядывали за нами. – Она чуть ли не презрительно ухмыльнулась, но потом ее немного влажные глаза заблестели, их на мгновение заволокло что-то, покорное и завлекательное одновременно. – Так, может, в этом все дело? А? – В голос вернулась присущая ему низкая хрипотца. – Может, я тебе покажу сейчас кое-что?

Таня на секунду раздвинула ноги, и мальчики увидели ее кружевные трусики, но тут же она свела ноги вместе, поднялась и неспешно направилась к Михе, не сводя с него улыбающегося взгляда. И Миха, двенадцатилетний мальчик, которому еще только предстояло узнать, что означают такие улыбки, делает шаг назад. Он уже видел эту улыбку, на фотографии, когда та изменилась, видел в их первый визит в немецкий дом.

– Вернись на место! – попытался остановить ее борец, но Таня не подчинилась.

– Не будет же он стрелять в женщину, – произнесла она своим грудным голосом. – Ну, что ты, он всего лишь малыш, которому надо кое-что другое.

И тогда коренастый, по-своему прочитав ситуацию, вскочил на ноги. Он, видимо, решил подхватить и присвоить ускользающий авторитет своего капитана.

– Да он вообще не будет стрелять, щенок сопливый! – коренастый ринулся к Михе, словно пытаясь опередить Таню. – Кишка у него тонка, у сучьего потроха!

Миха успел разглядеть, как сузились зрачки коренастого и как плавно с другой стороны двигалась к нему Таня; успел вспомнить, каким коренастый оказался быстрым и беспощадным, и вдруг, на интуитивном уровне, осознал одну парадоксальную вещь: как ни странно, единственный человек, который смог бы их сейчас защитить, – вовсе не Таня, им был человек, своровавший их майку, борец, конфликт с которым Миха счел их личным делом. И подчиняясь вспышке этой мгновенной интуиции, Миха понял, как надо действовать. Он поднес пламя зажигалки к запалу, направив ствол на трехлитровую банку с сухим вином.

Выстрел оказался оглушительным; Таня истерично завизжала, коренастый остановился, как вкопанный. Он действительно буквально врос в землю. Банка сухого вина и часть фанерного стола превратились в пыль, словно по ним ударили кувалдой. Если б Миха стоял дальше, коренастого могло зацепить, но, к счастью, картечь ушла кучно, лишь разворотив стол. От сильной отдачи Миху чуть не опрокинуло, однако он тут же отбросил отстрелянное оружие и извлек из сумки вторую поджигу. Коренастого все же поцарапало осколками.

– У меня там целый арсенал, – сообщил Миха с незнакомым ему хладнокровием и вдруг заорал, срываясь в визгливого «петуха». – Суки! Я вас поубиваю, суки!

– А ну, всем сесть! – Голос борца был совершенно спокоен, никаких истерик. – Я же сказал, вернись на место, шалава! – грубо прикрикнул он на Таню, потом бросил взгляд на коренастого. – А ты чего вскочил? Упал на место!

У Джонсона дернулась щека. Он видел, что Миха на пределе, видел, как дрожит его рука, но зажигалка опять была у фитиля.

Борец повернул голову и посмотрел на Миху. Вот так и вышло – они стояли друг против друга. У Михи заложило уши, перед глазами вот-вот все поплывет.

– Ты сумасшедший? Псих? – то ли спросил, то ли констатировал борец.

Джонсон и Икс были смертельно бледны. Коренастый и третий, сидевший, как гипсовое изваяние, и не сказавший не слова, будто был немым, напуганы не меньше мальчиков. У Михи, наконец, прекратился звон в ушах, он услышал, как кричат потревоженные птицы.

– Майку, – сказал Миха. – Майку! – закричал он, и его голос вновь сорвался.

Борец смотрел на Миху молча, угрюмо. Потом вдруг быстрым движением сдернул с себя майку и швырнул на землю.

– Да подавись ты!

И спокойно повернулся к Михе спиной, наклонился над большой спортивной сумкой с надписью «СССР». Миха кивнул Иксу, тот немедленно подобрал майку, тут же вывернув ее на изнанку.

– Вот, – сказал Икс. – Она моя. Вот моя метка, крестик, видите? Вот, я же говорил!

Борец оставил в покое сумку, посмотрел на застиранный, но вполне различимый крест, сделанный шариковой ручкой, щелкнул языком и еще более угрюмо проронил:

– Крест-мест… Откуда я знал? Я туда лезу, что ли?! – потом все же наклонился к своей сумке и извлек оттуда новенькую, «командную» футболку тоже с надписью «СССР». – Не брал я вашу майку, – с тихим достоинством сказал он. – На толкучке купил, у барыги одного. Валет, я его маму, вырву! Пятьдесят рублей… Не вор я. Понял?!

Икс стоял между Михой и борцом, держал в руках майку и не знал, что ему делать.

– Все, идите! – махнул борец. – Инцидент исчерпан. Довольны?

Миха опустил поджигу и бросил ее на землю. Он теперь знал, почему перед глазами все расплывалось. Миха посмотрел на лежащее на траве самодельное оружие и увидел на нем блеснувшую слезинку, как каплю росы или бисерину. Миха хотел отвернуться и вдруг разревелся, сразу, без всхлипываний. Слезы покатились из глаз бесконечным потоком.

Обнаружив, что грозный самострел теперь валяется на земле, коренастый моментально поднялся – не оставлять же последнее слово за сопляками! Михе было все равно.

– Оставь! У них беда случилась. Пусть идут.

Но и это Михе было все равно. Он стоял на пустыре, недалеко от дома, где прошло его летнее детство, и плакал. А все молчали.

Борец надел новую майку. Подошел к Михе. Достал из кармана джинсов чистый отутюженный платок. Протянул Михе:

– На. Вытри.

Миха никак не отреагировал. Борец подождал, а потом неуклюже и с неожиданной нежностью сам вытер Михе слезы. Наклонился, заглянул в глаза. И сказал нечто, за достоверность чего сейчас, по прошествии лет, не могут поручиться ни ресторатор Джонсон, ни Миха-Лимонад.

– Уезжай, – тихо проговорил борец. – Все равно здесь ничего не добьешься. Никому ничего не докажешь! Лучше уезжайте.

И вот тогда Икс, поражавший все лето своей необыкновенной удачей, поразил их еще больше. И не только потому, что заговорил вежливо и на «вы». Видимо, падая, он прилично отбил голову о корень старой чинары. Икс повернулся к борцу и спросил:

– Вы, правда, не брали мою майку?

Борец нахмурился:

– Я же сказал, я не вор.

Икс кивнул:

– Значит, вы ее купили? – Икс похлопал глазами и вдруг протянул майку борцу. – Тогда берите! Берите – она ваша. Раз уж купили, – и уж совсем нелепо добавил: – Дарю!

Борец опешил. Все остальные молчали. Икс обнял Миху за плечи и позвал:

– Пошли.

И они пошли. Джонсон нес Михину сумку. Никто из них не собирался оборачиваться. Пока за спиной они не услышали голос борца:

– Щенок!

Миха вздрогнул, и они все обернулись. Борец держал скомканную майку в правой руке:

– У нее ведь нашелся хозяин? Ведь так?

Мальчики молчали. Борец улыбнулся, и его пугающе грозное лицо сделалось красивым.

– На, лови!

И он кинул им майку. Миха моментально вскинул руку, чтобы ее поймать, и сам не заметил, как улыбнулся в ответ.

Желтая майка летела по воздуху…

Джонсон прикрывает глаза в тишине своего большого загородного дома. В сумрачной зоне его воспоминаний желтая чемпионская майка все еще летит…

За достоверность многих вещей сложно поручиться. Может, не стоит и ручаться? Может, надо просто доказать, как все вышло на самом деле? Ведь они все обещали стать суперстарами? Чемпионами?

Джонсон смотрит на желтую чемпионскую майку:

– Значит, будем биться, – говорит он.

20. Страна чудес

Весь месяц апрель после достопамятного случая у салона BMW, что на Третьем транспортном, мачо-партизан Вася пребывал в приподнятом расположении духа. Их отношения с Таней после той ночи плавно, как будто так и следовало, перетекли в отношения мужа и жены (Вася почему-то ощущал потребность называть это так) и теперь развивались в сторону самых смелых сексуальных экспериментов. Васю устраивало такое положение дел. Он ловил завистливые взгляды сокурсников и чувствовал себя победителем. Таня тоже покорилась Васе как победителю; она вовсе не ожидала, что в таком хлипком теле может жить такой суперлюбовник, мачо, сексуальная машина, кабан-самец, безумная эротическая обезьяна (восторженная Таня называла Васю похитителем ее ночных грез и говорила, что они подарили друг другу свои половые органы); честно говоря, сам мачо-партизан тоже не ожидал от себя таких способностей.

Вот только одна странность произошла с Васей. Он начал смертельно бояться автомобилей BMW черного цвета, жупелов недавней эпохи первоначального накопления, и немедленно ретировался из мест, где появлялись авто указанной марки. Да на проезжающие мимо Бумеры Вася долго и подозрительно косился. Губы у него при этом шевелились, как у медиума-дебила, однако Таня предпочитала думать, что подобные закидоны – это такая шутка эстетствующего супермачо.

И снился в этот чудный весенний месяц Васе один и тот же сон: На капоте черного лимузина BMW он разложил свою девочку (он физически ощущал во сне, как страстно и сладко они занимаются любовью), а рядом, на табуретке, сидел Джим Моррисон и тренькал на трехструнном инструменте, вроде как балалайке.

– И будешь ты на ложе этом, как царь Приап, – говорит Васе Джим Моррисон. – И пока ты на нем, могучий твой член не изведает покоя.

И кивком головы указывает Васе на черный капот. И вдруг Васе становится ясно, что это как бы он, и уже не он одновременно. Девочку, и кстати, очень сладенькую, почему-то теперь зовут Юленькой (откуда-то Васе известно, что работает она секретарем-референтом у директора достопамятного шоу-рума), а он сам, Вася-партизан, становится безумным стариканом с седой башкой и невообразимо могучим членом, и зовут его Дмитрий Олегович Бобков. Юленька-Таня стонет, орет, и все пространство вокруг, как туманом, наполняется их любовным потом и другими жидкостями щедрых на эротический восторг организмов, а сексуальные токи Васи-Дмитрия Олеговича вот-вот взорвутся мощной огненной лавой неведомой подземной силы.