Роман Канушкин – Дети Робинзона Крузо (страница 52)

Борец насмешливо посмотрел на Миху, настороженности больше не осталось в его взгляде.

– Если б ты был чуть постарше, щенок, я б с тебя шкуру содрал за такие слова. При милиции говорю, – сообщил он. – А пока – к мозгоправу!

И дверь за ним закрылась. Этот раунд борец провел молниеносно и филигранно, выиграв с разгромным счетом. Можно сказать, всухую.

В принципе, на этом все должно было закончиться: то, что Миха сделал дальше, вполне могло привести к насильственной психиатрической госпитализации или в колонию для несовершеннолетних или закончиться еще чем похуже.

Джонсон догадывался, почему Миха так себя вел. Наверное, они были с Буддой ближе всех, и, наверное, он пытался так справиться с ситуацией, которая могла раздавить его. Но после драки кулаками не машут. Это всем известно. К сожалению, это так, и здесь уже ничего не поделать.

Как только их отпустили, Миха забежал домой и меньше, чем через минуту вернулся с огромной дорожной сумкой.

– Идемте! – сказал Миха, и Джонсон впервые увидел, как в глазах его друга промелькнули серо-голубые льдинки. – Я знаю, где они будут.

Борца они нашли на «Близких шашлыках». Так назывался заросший зеленью пустырь с древней ветвистой чинарой недалеко от их дома. Под чинарой приютилось несколько длинных бревен-скамеек, была оборудована жаровня из кирпичей, низкий стол, сбитый из фанерных ящиков и даже что-то вроде лежака. Скорее всего, борец решил еще разок попрощаться с Таней, коль уж вышла заминка с отъездом в Москву. Компания – еще было двое товарищей борца по сборной – только приступила к пикнику. Пили сухое белое вино – Джонсон запомнил, что это было разливное молодое «Ркацители», которое тогда продавалось из передвижных цистерн-бочек по 20 копеек стакан, – и на столе лежали две здоровенные воблы, называемые на местный манер кутумами.

(– Очень подходящая снедь для романтического свидания, – произносит гурман и ресторатор Джонсон.)

Миха поставил сумку у своих ног и начал без предисловий:

– Верни майку!

Борец обернулся, удивленно посмотрел на мальчиков.

– Давай, снимай! Она не твоя!

– О, подрастающее поколение, – Таня склонила голову на плечо борца, словно приласкиваясь. – Хорошенький какой! – Она игриво улыбнулась. – Был бы постарше…

– Он знает, что бы с ним стало, если б был постарше, – ровно произносит борец.

Джонсон помнит, как из-за прилива адреналина застучало сердце – здесь безлюдный пустырь, а не милиция, и защитить их от трех местных головорезов некому.

«Если только Таня, – неожиданно закрадывается робкая и предательская надежда. – Она все же женщина».

– Майку возвращай! – как испорченный механизм повторяет Миха. – Она не твоя!

– А чья, если она на мне? – с усмешкой резонирует борец.

– Его, – Миха указывает на Икса. – И мы это уже проходили.

– Смотрю, ты не угомонишься никак! – в голосе борца мелькает пока еще слабовыраженная угроза.

– Если там ручкой не помечено «Х», можешь меня бить, – с нелепой отвагой самоубийцы предлагает Миха. – Если пометка там – значит, ты вор! Показывай!

– Не дорос еще, чтоб он тебя бил, – говорит один из товарищей борца, бритый и коренастый; в акценте на слово «он» сквозит уважение, граничащее с подобострастием.

– Я вас не спрашиваю, – отвечает Миха. – Это между нами. Снимай и показывай!

Если прежде борцы смотрели на мальчиков с удивленным любопытством, – так, должно быть, матерый волк смотрел бы на атакующего его той-терьера, – то теперь все трое смеются. Кроме Тани.

– Ребята, идите отсюда! – говорит она. – А то хуже будет!

– Хуже уже не будет, – огрызается Миха. – И вы это знаете. Вы все!

– Я не пойму, ты смелый или больной? – наконец произносит борец. – А? Оборзел, что ли?

– Верните майку, и мы уйдем! – мямлит Икс.

Борец вздыхает, его мышцы чуть напрягаются. Таня отстраняется от него.

– Приди и сними, – холодно предлагает борец, и глаза его становятся какими-то темными. – Ну? Она ж твоя, говоришь!

Икс неуверенно кивает, однако делает шаг вперед. Теперь становится ясно, что остановить уже ничего не удастся.

Борец поднимает руки и ждет:

– Снимай, – говорит он со спокойной улыбкой, в которой все угрозы уже остались позади. – Забирай, если она твоя.

Икс покупается и как загипнотизированный кролик подходит к борцу. Словно в замедленной съемке Джонсон видит, как Икс протягивает руки к майке.

«Нам конец, – думает Джонсон и вдруг тоже ощущает безрассудную отвагу. – Ну и что, значит, будем биться». И его взгляд быстро пробегает по густой траве в поисках чего-нибудь тяжелого, какой-нибудь палки или большого камня на худой конец.

(«Как странно», – думает Джонсон в пустынной тишине своего дома: это ощущение, зародившееся тогда впервые, когда утихают все звуки, мысли, оканчиваются сомнения, и остается лишь дурманящее предвосхищение битвы, часто потом ему помогало.)

– Нет! – Миха пытается остановить Икса. – Сам снимай! – Его голос захлебывается, и он кидается к борцу.

Дальше все происходит очень скоро, словно время замедляется.

Борец сделал молниеносный выпад и мягко, раскрытой ладонью оттолкнул Миху в лоб. Но тому хватило – он отлетел назад и повалился рядом со своей сумкой. Коренастый товарищ борца повел себя более жестко: он по кошачьи мягко подпрыгнул к Иксу (Джонсон никогда не видел, чтобы люди двигались так быстро: только что он сидел, и вот уже он рядом с Иксом), и нанес ему снизу в челюсть сокрушительный удар. Икс перевернулся в воздухе, упал в траву, ударившись головой о корень чинары, и затих.

– Ты что, сдурел? – борец с изумлением смотрит на своего товарища. – Они ж дети!

Время вернулось, картинка задвигалась.

– Сволочи! – закричал Джонсон и бросился на коренастого. Тот поймал его одной вытянутой рукой, занес кулак и смачно сплюнул в траву:

– Что, борзой, тебе еще дать? Добавить?!

И тут они все услышали голос Михи:

– Оставь-ка его в покое.

И коренастому не понравилась в его голосе эта прохладная, убийственно-спокойная решимость.

– Оставь, сука, и сядь на место, если хочешь жить!

Коренастый повернул голову, посаженную на короткую мощную шею, и увидел то, что уже видел капитан сборной.

Миха держал в руках поджигу и поднес к запалу горящую бензиновую зажигалку – пламя могло вот-вот облизать фитиль. Коренастый помолчал, потом недоверчиво усмехнулся:

– Что это за фитюлька?

– Ты же видишь, что не фитюлька! – возразил Миха. – Отпусти его.

Коренастый снова сплюнул и притянул Джонсона к себе. Однако борец коротко сказал ему:

– Сядь!

То, что это не «фитюлька», стало ясно всем. И дело даже не в том, с какой любовью и тщательностью Икс вырезал и отполировывал приклад, цевье и ложе, не в том, каким продуманным оказался механизм запала, дело было в стволе – прочной стали, которая сейчас холодной черной бездной смотрела на коренастого. Любой мог дать сто процентов, что обрезанную трубу не разорвет при первом же выстреле. Скорее всего, не разорвет и при втором; вполне вероятно, что из этой штуки вообще можно стрелять.

– Прекрати это, парень, – негромко, но внятно попросил борец. – Это не шутки.

– Уже нет, – согласился Миха и добавил. – Прекращу, когда вы прекратите.

Коренастый уже отпустил Джонсона, и тот подошел к Михе и встал рядом. Икс застонал, открыл глаза, сел – Миха быстро покосился на него. Икс замотал головой, видимо, не сразу вспомнив, что случилось, потом сообразил и в ужасе уставился на происходящее.

(Позже довольный Икс с гордостью говорил Джонсону, что не зря столько провозился с самодельным оружием.)

Борец раздумывал. Никто не проронил ни звука. Наконец он сказал:

– На плохую дорожку ты сегодня встал. – Он указал на поджигу. – Ты знаешь, что за такое бывает?

– Не гони! – дерзко возразил Миха. – Я несовершеннолетний, мне ничего не будет! И потом, ты же слышал, у нас троих нервный срыв. Крыша поехала, чердак протек, – и Миха вдруг удивленно хихикнул.

– Ты позорил меня в милиции, позоришь меня здесь, – борец развел руками в стороны. – Думаешь, я тебе спущу? Думаешь, если ты еще щенок, то все можно?

– Я вам не щенок, – сказал Миха, и его голос на мгновение дрогнул.

И тут вмешалась Таня: