Роман Громов – Осколки Мира Своя Игра (страница 1)
Роман Громов
Осколки Мира Своя Игра
Предисловие
Внедрение в бандитский анклав прошло успешно. Наши герои превратились в бесшумных теней, нащупывающих свой путь сквозь грязь и отвращение. Но в этом городе они не одни: другие, ещё более могущественные тени имеют обыкновение оживать и приходить за тобой ночью.
Первая кровь пролилась не в перестрелке с бандитами и не в стычке на трассе. Она сочилась между перекрытиями второго этажа гостиницы «Перекрёсток», оставляя на стенах и душах людей рыжие, будто ржавые, разводы. Хозяева пришли тихо, почти вежливо — будто сама система решила поставить ультиматум и ограничить свободу группы. Напоминая о том, что «Волки» здесь всего лишь гости. И гостей можно попросить. Навсегда.
Их легенда пока держится даже под таким натиском, но против них действуют настоящие профессионалы, способные докопаться до сути. «Волки» плели свою нить, но сами запутались в её извивах, а теперь им осталось только продолжать начатое. Другого выхода нет: они увязли и должны запустить работу, ведь конвой доставил всё, что необходимо. Но теперь мы понимаем: всё это было лишь пропуском на арену. Арену, где правила меняют без предупреждения, а судьёй выступает тот, чьёго лица ты никогда не увидишь.
Задача усложнилась. Теперь это не просто сбор информации и дестабилизация. Это охота в зеркальном лабиринте, где каждый шаг отслеживают, каждое движение анализируют, а каждую слабость… используют. У «Волков» уже есть контакты, есть точка опоры и причины, чтобы не сломаться. Но у системы есть преимущество: представители Комитета здесь дома. И только что они об этом напомнили самым наглядным и отвратительным способом.
Но члены Комитета недооценили потенциал группы Романа Громова. Ведь он не отступит, а начнёт свою игру. Игру по своим правилам, где враг не носит камуфляж, где махинации в документах, ложь в слухах и молчаливые взгляды из-за штор больше не играют роли. И у «Волков» остаётся только один путь — вперёд, сквозь зеркала лжи.
Потому что отступать некуда. Здесь, в городе страдают люди, которых хотят превратить в животных. Там, за его стенами есть то, что стоит защищать. А тот, кто стреляет в спину, рано или поздно должен встретиться со своей жертвой лицом к лицу.
Глава 1: Тревожный вызов
Воздух в павильоне отдавал привкусом ржавчины, дерева и старой краски. Вечернее солнце, пробиваясь сквозь высокие окна, резало пространство косыми, рыжими лучами, в которых кружились мириады пылинок. Я сидел за стойкой с кассой и компьютером, пытаясь создать в програмке базу наших товаров, постоянно сверяя накладные. Тишину нарушал только скрип старенькой мышки и редкие звуки с улицы — рынок затихал, пустел готовясь к ночи. Лёха и Дима в соседнем отсеке, со складскими воротами монтировали стеллажи, позвякивая инструментами. Передвигали ящики, раскладывали товар по новым полкам, пытаясь хоть немного освободить проход.
И вдруг эту тишину разорвал резкий, тревожный писк рации, стоящей на верстаке Лёхи. Не общий эфир. Частота второй группы. Частота Антона.
Мой взгляд мгновенно насторожился, вдруг захотелось скорее метнуться к аппарату. Но я встал, отставив копмьютер с незаконченной табличкой на экране и бумаги. В груди знакомо сжалось — это не мог быть обычный доклад. Не в это время. Не по этому каналу.
— Волк-1, на связи, — мой голос прозвучал ровно, но я чувствовал, как напряглись все мышцы.
В динамике — не голос, а сдавленное, хриплое дыхание. Потом звук, будто человек с силой прочищает горло, проглатывая ком.
— Рома… Это Антон. — Голос был чужим. Сорванным, низким, натянутым, как трос канатоходца перед разрывом. В нём не было ни паники, ни страха — лишь тяжёлая, голая констатация факта, произнесённая сквозь сжатые зубы. — Беда. К нам… приходили. Двое. Не наши. Стреляли… Санёк… Санёк убит.
Последние два слова он выдохнул, будто ему не хватило воздуха. В эфире послышался приглушённый шум — шаги, чужие голоса. Антон резко оборвал связь.
В павильоне повисла мёртвая тишина. Даже Лёха замер в дверях склада услышав доклад. Я почувствовал, как по спине побежал холодный пот. Не страх за себя. Предчувствие. Тот самый скрежет точильного камня, который я будто уже слышал в тишине. Он только что снял первую стружку.
— Гостиница. Быстро. Всем оружие на пояс, — выдохнул я, уже срываясь с места.
Мы не бежали — мы мчались. Снаружи я крикнул Сергею,- Серый, вы остаётесь здесь, а мы в отель. Там стрельба была, надо помочь нашим.
Движок Патруля ревел, взрывая вечерний покой улиц. Эдик сидел на заднем сиденье, сжимая свой «Глок» так, что казалось раздавит накладки. Его лицо было маской из льда, но в глазах бушевал пожар. Одно имя — Санёк — прозвучало как детонатор. Димка тоже сосредоточенно смотрел в окно, поигрывая кнопкой фиксатора на кобуре. Лишь Лёха оставался внешне спокойным, резко бросая машину в поворот к зданию гостиницы.
У гостиницы «Перекрёсток» уже стояли две машины патруля — пикапы с мигалками. Трое бойцов в камуфляже оцепляли вход, их лица выражали скучающую бдительность. Но не они привлекли внимание. На крыльце, прислонившись к стене и куря, стоял человек в штатском — тёмная куртка, аккуратные брюки. Он не смотрел на нас, он изучал кончик своей сигареты. Но его осанка, полная спокойной, абсолютной власти, кричала громче любого значка. Рядом с ним вертелся младший патрульный, что-то быстро докладывая. Я поймал обрывок: «…ничего не нашли, батя. Чисто. Похоже на разборку…»
Батя. Знакомое обращение.
Мы вывалились из машины. Патрульные насторожились, руки потянулись к стволам. Человек в штатском — тот которого подчинённые называли «Батя» — медленно поднял взгляд. Его лицо было невыразительным, усталым. Глаза, цвета мокрого асфальта, скользнули по нам, оценивая, классифицируя.
— Стойте! Осмотр! — гаркнул один из патрульных, блокируя путь.
— Мы к своим, — отрезал я, не останавливаясь. — Внутри группа охранения конвоя. Нам сообщили о происшествии.
«Батя» сделал едва заметный жест рукой. Патрульный отступил, но недовольно сжал губы.
— Происшествие, — повторил «Батя», и в его голосе прозвучала лёгкая, ядовитая насмешка. — Да, происшествие. Ваши люди, видимо, не сошлись во мнениях с местными… предпринимателями. Был конфликт. К сожалению, со смертельным исходом.
Он говорил так плавно, как будто зачитывая заранее подготовленное заключение. Его взгляд остановился на мне. — Вы — командир «Волков»?
— Я, — кивнул я, чувствуя, как Эдик замер у меня за спиной.
— Печально. Первый же день приезда ваших коллег, и такие неприятности. Город у нас, знаете ли, спокойный. Местные не любят тут шума. Особенно от приезжих. — Он отряхнул пепел. — Расследование ведём. Версия — конфликт криминальных группировок. Местные против приезжих. Такое бывает. Драка, оружие, трагедия. Мы разберёмся.
Каждое его слово было гвоздём, забиваемым в официальную версию. Санёк превращался в «жертву разборки». Их визит, их допрос — стирались. Оставался лишь удобный труп и ширма для отчётности.
— Мы хотим видеть своего человека, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — И командира группы. Антона.
«Батя» медленно кивнул, как бы делая одолжение.
— Конечно. Они внутри. С ними уже побеседовали. Но имейте в виду — до завершения формальностей командир группы охраны, Антон кажется... считается… свидетелем с обострённой позицией. Не советую ему уезжать из города.
Мы прошли мимо патруля и мужика в штатском. Его взгляд, холодный и тяжёлый, провожал нас, уперевшись в спины.
На втором этаже гостиницы пахло хлоркой, мылом и чем-то металлическим, знакомым — запахом крови, который не спутать ни с чем. Тут, в коридоре у номера 214, стояли ещё двое патрульных. Дверь была распахнута.
Лёха с Димкой остались снаружи, а мы с братом вошли в комнату.
Антон сидел на стуле в дальнем углу первой комнаты. Вид у него был страшный. Огромный, багровый синяк расползался на виске. Один глаз заплыл. Он сидел сгорбившись, локти на коленях, и смотрел в пустоту перед собой. Но это был не взгляд сломленного человека. Это был взгляд хищника, которого загнали в угол и который молча, методично перебирает в голове варианты ответного удара. Его челюсть была сжата так, что выступили жёсткие бугры мышц. Руки, лежавшие на коленях, сжаты в кулаки, и мелкая дрожь время от времени пробегала по ним — не от страха, а от ярости, которую он с трудом сдерживал. Он дышал рвано, через нос, будто воздух обжигал лёгкие.
Увидев нас, он медленно поднял голову. Взгляд его, мутный от боли и шока, на секунду обрёл фокус. Он кивнул. Коротко. И его губы, потрескавшиеся и в кровоподтёках, шевельнулись, произнося беззвучное: «Санёк… там…»
Я шагнул в соседнюю комнату.
Тело уже накрыли каким-то грязным брезентом. Но на полу, на паркете из дешёвого ламината, оставалось тёмное, липкое пятно, уже начинавшее черстветь по краям. Рядом с пятном, в осколках разбитого стекла, лежал окровавленный обрывок фотографии. Я не стал её поднимать. Я уже всё понял.
Эдик стоял на пороге. Он не смотрел на пятно. Он смотрел на стену, куда, судя по всему, упал Санёк. Его лицо было абсолютно бесстрастным. Только в уголке глаза дергался крошечный, неконтролируемый нервный тик.
Из коридора донёсся голос «Бати», поднимавшегося по ступенькам наверх и говорившего с кем-то по рации: «…да, доложите Виктору Палычу. Инцидент исчерпан. Приезжие успокоены. Да, патруль давно уже здесь…»