Роман Громов – Осколки Мира Своя Игра (страница 3)

Он не стал ждать ответа. Бросив на нас последний взгляд, полный брезгливости и раздражения, он развернулся и пошёл к своей машине. На полпути он остановился, не оборачиваясь, и бросил через плечо:

— И,… больше ни одного выстрела в городе. Следующий труп — твой.

Дверь внедорожника захлопнулась, и он уехал, оставив после себя тяжёлое, гнетущее молчание.

«Батя» медленно подошёл ближе. Дым от его сигареты стлался в неподвижном вечернем воздухе.

— Энергичный мужчина, — произнёс он почти задумчиво. — Прямолинейный. Любит порядок. — Он посмотрел на меня. — Двадцать Золотых… Сурово. Уложитесь в срок, советую. Он не шутит. А с фондом… — «Батя» сделал паузу, и в его глазах мелькнул какой-то намёк, — интересное решение. Очень… административное.

В его словах не было ни сочувствия, ни злорадства. Была лишь констатация факта, как у патологоанатома. Он дал нам понять, что именно его «официальная» версия стала тем рычагом, которым Дядя Витя нас давит. И он наслаждался тем, как отлаженно сработал механизм.

Патрульные, получив своё зрелище, начали расходиться к машинам, перешёптываясь и покрикивая друг на друга. Для них история была закрыта: начальство наказало виновных, можно ехать дальше.

А я стоял посреди улицы, сжав кулаки. Бойцы Антона смотрели на меня. В их взглядах была не только ярость и горечь, но и немой вопрос: «И что теперь, командир? Нас выжали, ограбили, на нас повесили убийство своего же, а мы что?»

Я посмотрел на тёмное пятно на асфальте, где только что стояла машина Дяди Вити. Тридцать минут. Документация фонда. Двадцатка золотом. Отнятый взнос.

«Комитет» не просто ударил из тени. Он загнал нас в угол и заставил местную власть закрутить гайки.

— На базу, — тихо, но чётко сказал я. — Всем. Нужно думать.

Но мысли уже бились в голове, как птицы в клетке. Думать? Да. Но и действовать. «Своя игра» только что получила новые, кабальные правила. И первым ходом в ней станет визит в кабинет Виктора Палыча с папкой, в которой лежало не только будущее фонда, но и, возможно, единственный ключ к тому, чтобы превратить это унижение в оружие.

Дорога до нашей штаб-квартиры прошла в гнетущем молчании. Я проводил бойцов Антона внутрь, на второй этаж, в импровизированный медпункт, где уже пахло йодом и спиртом. Алина, её лицо сосредоточенное и бледное, заканчивала обрабатывать рваную ссадину на виске Антона. Он сидел, стиснув зубы, его взгляд, теперь яснее, метнулся на меня — вопрос, требующий ответа, которого у меня пока не было.

В главном зале столпились наши. Лёха, Димка, Эдик и Саня. На их лицах читалась смесь тревоги, злости и ожидания.

— Рома, что за херня? — начал Лёха, отодвигая стул. — Двадцать золотых? Фонд? Это что, полный развод?

— Всё потом, — отрезал я, не останавливаясь на пути к своей комнате с сейфом. Голос прозвучал резче, чем я планировал. В глазах у Лёхи мелькнуло что-то вроде укола. Ещё один друг, которому я сейчас не могу дать ответ. — Сейчас некогда. Виктор Палыч ждёт.

Я видел, как они переглянулись. Понимали. Сейчас не время для совета. Сейчас время выполнять приказ, даже если он ведёт в пасть льва.

Из сейфа я извлёк увесистую папку с синей корочкой. Вся наша легальная жизнь: устав, отчёты, списки подопечных, распечатки транзакций. Бумажная душа фонда. Я сунул её под мышку.

— Эдик, со мной, — бросил я, направляясь к выходу. Брат, не задавая вопросов, вытащил из ящика в столовой свой «Глок», сунул его в кобуру и последовал за мной. Нам нужен был не разговор, а молчаливое присутствие. Факт, что мы идём не с пустыми руками, а с силой.

Кабинет Виктора Палыча в отдельном, кирпичном здании в двух кварталах от рынка. Окна его были затемнены. Охраны у входа не было и лишь заведённый джип на парковочном месте напоминал о её присутствии. Странно.

Дверь была не заперта. Я толкнул её и вошёл, пропуская Эдика вперёд. Поднялись наверх. Кабинет тонул в полумраке, освещённый лишь настольной лампой с зелёным абажуром. За массивным дубовым столом сидел Виктор Палыч. Один. Ни мордоворотов в чёрном, ни того вездесущего аналитика с планшетом. Только он, графин с коньяком и две стопки.

— Закрой дверь, — сказал он ровно, не глядя на нас.

Эдик притворил дверь, оставаясь у порога, положив руку на кобуру. Я подошёл к столу и с негромким стуком бросил синюю папку на полированную столешницу.

— Документация фонда. Как было велено. Весь учёт.

Виктор Палыч не стал её открывать. Он медленно налил янтарную жидкость в две стопки, пододвинул одну ко мне через бархатную обшивку стола.

— Присаживайся. Коньяк не троечный, можешь не морщиться. Выпьем за… ясность.

Это был не приказ хозяина. Это была… просьба? Провокация? Я сел в кожаное кресло, оставив стопку нетронутой.

— Я не за ясностью пришёл, Виктор Палыч. Я по вашему ультиматуму.

— Ультиматум был для стен, у которых есть уши, — он отпил, задумчиво покручивая стопку в толстых пальцах. Его лицо в табачном дыму и мягком свете лампы казалось не разгневанным, а невероятно усталым. — А сейчас стены тут только я да ты. Так что давай начистоту. Твой Санёк. Его убили не бандиты с рынка. Пришли давить на твоих контрагентов. Задуманно было чисто. Профессионально. Но что-то пошло не по плану и началась стрельба.

В груди что-то ёкнуло – подтверждение худшего.

— «Комитет», — выдохнул я не вопросом, а утверждением.

Он кивнул, едва заметно.

— Конкретно — подразделение внутренней безопасности. Гордеев Лев Аркадьевич. Его молодой щенок Петров. Пришли не просто пошуровать. Они пришли ставить точку на твоей независимости. И поставить на вид. Всем.

— И вы… вы эту точку поддержали? Со всей этой бутафорией про штрафы и изъятия? — В голосе моём прорвалась горечь.

Виктор Палыч поставил стопку с резким стуком.

— Поддержал? Я её оформил, Графов! Потому что если бы я не оформил, если бы я при всех начал орать, что это беспредел и надо искать настоящих убийц, знаешь, что бы случилось? — Он наклонился вперёд, и в его глазах вспыхнул жёсткий, личный огонь. — Ко мне бы завтра пришли с точно такой же «проверкой». А послезавтра мой кабинет занимал бы новый управляющий. Удобный. Послушный. А я бы валялся в канаве с ярлыком «предателя интересов города». Как Михалыч.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Михалыч был моим человеком. Другом. Мы держали этот клуб — он формально, я — по факту. «Комитету» он был нужен. Они давили экономически, угрожали. Не сломали.

Он откинулся в кресле, проведя рукой по лицу.

— Ты думаешь, я здесь царь и бог? Я – менеджер. Высокопоставленный, да. С голосом. Но в Совете Комитета мой голос – один из многих. И не самый громкий. А у Бати, и его безопасника Гордеева… у них нет голоса. У них есть мандат. Прямо из самого центра. Они – скальпель. Которым режут.

— Зачем тогда всё это? — я ткнул пальцем в папку. — Зачем забирать фонд? Это же просто ширма.

— Ширма? Это единственная причина, по которой у тебя до сих пор не обыскали базу, а твоих людей не взяли в плотную проработку! — Он понизил голос до опасного шёпота. — Пока фонд у меня «на временной администрации» – он вне их досягаемости. Их аудиторы, их бумажные черви не могут лезть в твои отчёты, к твоим подопечным. Это не отжатие, Роман. Это иммунитет. Кривой, ублюдский, но иммунитет. Пока ты ведёшь себя… смирно.

Он сделал паузу, давая мне понять последнее слово.

— А штраф? Двадцать золотых?

— Останется на бумаге. Как и твой взнос. Успокой своих людей, — он махнул рукой. — Но чтобы я мог это обеспечить, ты должен играть постановку. Ты – наказанный выскочка. Я – строгий, но справедливый хозяин, который навёл порядок. И пока ты создаёшь проблемы не на моём участке, а там, где болит у всех… — он многозначительно посмотрел на меня, — про эти «санкции» можно забыть. Мы можем даже найти способы… взаимовыгодного сотрудничества. В будущем. Если ты докажешь, что ты не просто бешеная собака, а инструмент.

— Инструмент против Гордеева, — уточнил я.

— Инструмент для восстановления баланса, — поправил он осторожно. — Комитет душит город. Душит бизнес. Мои связи, мои операции… они везде суют свой нос. Контролируют, проверяют, вымогают долю. Они хотят всё. Все куски пирога. Михалыч и его клуб – это была моя линия обороны. Они её снесли. Обвинили моего друга во всех смертных грехах и забрали мой клуб, откусив хороший кусок от моих активов. Следующим может быть что угодно. Склад. Маршрут. Этот самый рынок. А клуб… перешёл в их фонд «восстановления». — Виктор Палыч поставил стопку на стол с глухим стуком. — Они пожирают своих. По кусочкам. Подминают под себя все пакеты акций этого города. Все сферы. Мою, других независимых… Мы сопротивляемся. Но они сильнее. У них есть система. Их «служба безопасности»… — он с силой выдохнул, — они суют нос везде. Контролируют документы, поставки, людей. Даже моих.

Он допил коньяк, его взгляд стал отстранённым, смотрящим куда-то в прошлое.

— Я не прошу тебя объявлять им войну. Я предупреждаю: они уже объявили её тебе. Убийство твоего человека – не конец. Это начало ритуала. Они проверяют твою реакцию. И если реакция будет слабой… они придут и заберут всё остальное. По одному кусочку. Начиная с твоих людей. Поэтому держи ухо востро. И запомни: здесь не я твой главный враг. Твой главный враг – система, в которой даже я вынужден танцевать под чужую дудку.