Роман Горбунов – Влюбленность (страница 4)
И в этой улыбке было для меня больше света, чем перед сияющим зноем за окном. Это улыбка, говорила мне о том, чтобы я не переживал ни о чем, и что все было нормально, и она не обиделась. Эта улыбка была легкой, и дарящей что-то, – будто она намекала: «если что, проси любые лекции, я без проблем тебе помогу!». Эта улыбка говорила: «все в порядке парень, расслабься, ты мне тоже нравишься». И все это я разглядел в одной ее мимолетной улыбке. Обычные люди скажут, что я свихнулся, или просто ударился головой, но я был уверен в том, что только что понял всю силу и прочность наших отношений, и крепко, как никогда стоял на ногах. После этой улыбки я в нее влюбился еще сильнее, она превзошла все мои ожидания, – абсолютно все. Наши отношения еще даже не начались толком, а она уже так изящно меня простила за мою оплошность. Мне кажется другая бы, да что там, я сам себя бы за это не простил, и не заговорил бы снова. Не зря она мне сразу понравилась, что-то было в ее взгляде в самом начале доброе, что-то все прощающее и все-понимающее что ли. А может и не было, и это мне все так просто кажется сейчас, на волне вдохновения и реабилитации в ее глазах.
Зато теперь я чувствовал, что лед треснул, ну тот, который я сам создал. Я открыл ее тетрадь, и влюбился в ее почерк, даже в цвет ее чернил, которые она расписывала на полях. Каждую букву она выводила с особой внимательностью, подчеркивая уникальность и в то же время красоту каждой буквы. Удивительно, как можно писать так быстро, ведь лекторы не делают в своей речи пауз, и так изящно. Эти записи мне напомнили, романтические старые письма, написанные гусиным пером, вроде того, какое послала когда-то Татьяна Онегину, обливаясь слезами. Но самое главное от этих конспектов пахло невероятно приятно, из-за чего мои ноздри невольно зажмуривались от удовольствия, как глаза от яркого света. Что-то в этом запахе было от луговых цветов и легкости неба, что-то воздушное и едва неуловимое и прекрасное. Как пушинку, которую пытаешься поймать руками, но она отлетает все дальше при каждом взмахе руки.
После этого казуса, мы уже смотрели друг на друга по-другому, и в наших взглядах отражалось ощущение, что это скупое на слова происшествие, раскрыло нас обоих, как огромное окно от пыльных старых штор. Теперь каждый из нас открыл что-то в другом, и то что он увидел, его удивило и привело в восторг. Теперь она больше не смотрела на меня, разглядывая каждый волосок как прежде, а сразу же улыбалась, и отводила глаза в пол, будто уронила что-то на пол. Я же открыв рот, от восхищения ее скромностью и непосредственностью, тут же хотел подбежать и помочь поднять то невидимое, что упало. Да, мне хотелось поднять с пола перед ее глазами, что-то значительное, вроде букета размером с ее рост, или большого плюшевого медведя, или чего-то иного и грандиозного, от чего она будет удивлена и обескуражена. Каждый раз когда я встречал ее улыбку, мне хотелось ее чем-то поразить. Мне хотелось ее отблагодарить, за это прощение, и желание продолжать со мной отношения, после того ужасного моего поведения.
Меня все это время переполняла благодарность, которая мне мешала думать об остальном, и жгла меня невыносимо. Я был обязан, я должен был ее порадовать хоть чем-то, но ни на что грандиозное я решиться не мог, боясь, что все снова получиться так же неудачно как в прошлый раз. И вот однажды, когда у нас было свободное время от занятий, и вся наша группа вышла на улицу погреться, на кажущимся всем нам тогда, волшебном солнце. Оно не лилось, а сыпалось на нас крошечным песком, и этот песок щекотал наши тела с наслаждением и слизил глаза. О молодость, прости, что был с тобой несерьезен, все что ты мне дала я бережно храню до сих пор. Она села на широкий парапет с подругами, и стала слушать их ничего не значащие разговоры. Иногда она хмурилась, иногда улыбалась, но все это было скорее, чтобы поддержать рассказчицу, которой важно было ее внимание, чем от того, что ей это действительно нравилось.
Мне кажется, она была особенная, ну то есть не такая как все остальные, ее не завлекали все эти тусовки, беготня, громкая музыка и откровенно жестокие и пошлые фильмы. Мне кажется, она была тихоней в хорошем смысле, со своим внутренним миром, который тщательно оберегала, и раз в неделю делала в нем уборку. Мне кажется, она была поклонницей этих старых черно-белых фильмов с классической музыкой в титрах вместо убойного саундтрека. Что-то было в ней загадочное, в этих скупых движениях, в этом умеренном взгляде, будто она скрывала свою глубину от других, и от этого мне хотелось в нее нырнуть еще сильнее. Она меня притягивала именно этой внутренней глубиной с самого первого взгляда, когда нас выстроили в аудитории для знакомства. Ее глаза тогда взвешивали все то, что видели, и если что-то было слишком тяжелым для нее – она морщилась, а если в меру легким, она весело, но сдержано улыбалась.
В этот день, мы все чувствовали беззаботность той юности, скоротечность которой еще до конца не осознавали. Это был тот возраст, когда хотелось только любить, и быть любимым в ответ. Ни деньги, ни карьера, тогда никого из нас не занимали, все это было лишь малозначащим поводом, чтобы привлечь внимание противоположного пола. Наша кровь тогда была горячее раскаленного металлического поручня на лестнице, к которому мы старались не притрагиваться, ютясь впятером на одной узкой ступеньке. Учебники мы раскрывали только дома, стараясь в пределах университета использовать их только как подушку на парах или сидушку на улице. Когда кто-то отпускал какую-нибудь сальную шутку невпопад перебивая другого, и все разом начинали хохотать, она украдкой смотрела на меня, пользуясь моментом когда я закатывал глаза от смеха. Сначала мне показалось, что так она изучала меня, проверяя мою реакцию на чужие пошлые шуточки, но потом разглядел в ее глазах отстраненное внимание к тому, кто что говорил, которое маленькими пушистыми щупальцами, было обращено только на меня. У нас редко выпадало так, что пара откладывалась, и мы могли смотреть друг на друга не из-за спины как в аудитории, а прямо глаза в глаза, сидя друг напротив друга. И от этого внутри все пригорало, и вкусно пахло.
Когда она смеялась глядя на меня, в ее глазах отражались большие надежды, будто скоро она должна увидеть два солнца и еще больше звезд. Меня даже это немного пугало, – настолько ли я был хорош, чтобы сделать ее действительно счастливой; я чувствовал, как многого она ожидала от наших отношений. Каждое прикосновение наших взглядов можно было приравнивать к одному дню совместной жизни, настолько они были эмоционально насыщенными и переполненными. Что мы тогда могли знать о совместной жизни, кроме того что видели в кино, и то что не соответствовало этому у наших родителей. Но тогда я был искренне уверен, что вот у меня будет все по-другому; что у меня будет самая счастливая семья, что я буду самым лучшим мужем и отцом на свете. И зарубежные режиссеры будут бегать за мной, чтобы купить, а потом экранизировать сценарий по мотивам моей семейной жизни. Тогда совместная жизнь казалась проще простого, казалось, что для этого достаточно просто было искренне любить, и все само собой образуется. И мы как раз тогда, именно так сильно друг друга любили, и нам казалось, что мы полностью готовы к этой продолжительной и увлекательной семейной жизни. Годы, даже десятилетия, где мы по-прежнему вместе отражались в наших глазах, и все было только в ярком цвете. Первая настоящая любовь, сколько же она рождает идеалов и надежд, питает соком дерево, только ради этого ее стоит помнить и ценить всю жизнь.
Она казалась самым важным выбором в моей жизни, все что мне нравилось до этого померкло, и стало не просто дешевым, а просто не нужным. Только она – это все что мне было нужно, просто быть рядом, просто быть всегда вместе. Она казалось мне самой красивой на свете, и я не мог смотреть на других девушек, вернее мог, но они больше не привлекали мое внимание, больше не задерживали мой взгляд на себе. Потому что я все время видел только ее образ перед собой, который плыл по волнам, и развевался как флаг. Я знал, что она самая лучшая, и что я сделал правильный выбор, и что никогда не разочаруюсь в нем. Когда пытался перечислять ее недостатки, они все превращались для меня в достоинства. Ее спокойствие казалось таким неземным, что приводило меня в восторг. Ее застенчивость, говорила мне о ее доброте и не претенциозности. Ее томный взгляд был необычным, среди стреляющих и даже убивающих взглядом, других девченок. Она хорошо училась и была старательна по предметам, что вызывало во мне уважение. Все говорило за нее мне о том, что она идеальная, и я сделал правильный выбор. Не было ни малейшего сомнения в том, что я встретил настоящую любовь всей своей жизни, с которой готов жить вечно и даже умереть в один день, как Ромео и Джульетта. «Она та самая!» – повторял я себе засыпая и просыпаясь.
Глава 2 – Переживание
Когда я узнал, что она записалась в кружок по актерскому мастерству при нашем университете, меня просто ужалило осой туда тоже записаться, хотя актер из меня тот еще. Даже мама всегда говорила, что у меня все на лице написано, и что меня будет слишком легко обмануть. Да что там наивное лицо, я не смог даже попросить конспекты красиво и по-мужски. Так что театр по мне давно плакал, может как раз чему-нибудь научусь там. Так что удалось совместить приятное с полезным. Студия, или сцена, как ее называли сами участники, находилась в подвале университета, и представляла собой обычную комнату без окон. Напротив стучали мячиком в настольный теннис, а чуть дальше располагалась секция в дартс. Нам задавали на дом учить наизусть отрывки из разных пьес, в основном это был Шекспир или Чехов, а потом мы собирались и отыгрывали сценку уже вместе, под общий хохот и нелепые как сама игра обсуждения. Она не блистала яркостью на сцене, и все время стояла в сторонке, наблюдая за тем, как играют остальные. Роли себе выбирала эпизодические, и не требующие особой актерской игры. Я тоже. Мы были похожи.