Роман Горбунов – Влюбленность (страница 3)

Все эти взгляды, подогревали во мне страсть к теплу, к которому я медленно привыкал, и хотел уже чего-то по-горячее. Мне хотелось, вернее жар внутри просил искр и салютов, которые были возможны, только при сближении двух крутящихся тел, как двух пылающих планет в холодном космосе. Через некоторое время во мне заиграл азарт, и я захотел сократить дистанцию, которая уже не приносила тех впечатлений, которые я испытывал первоначально. Я был жуткий лентяй в то время, каким собственно и остался. Часто прогуливал лекции, а если и ходил, то никогда не вел их запись, поэтому я решил, что это идеальный способ завязать с ней контакт – попросить переписать конспекты. Помню, как я долго собирался подойти к ней, тщательно планировал, подготовил речь на листе, и ходил с ним в руках по комнате, повторяя. Затем подумал, что раз у меня к ней чувства, нужно попросить как-то по особенному, изменить тон голоса на ласково-соблазнительный, как это изображали иногда в кино обаятельные парни. От туда же, я подцепил идею прихватить с собой букет цветов и шоколадку. Но идею с шоколадкой потом отбросил, как слишком бытовой атрибут, а идею с цветами, как слишком напыщенную. А потом, извевшись под конец, решил сделать все быстро и решительно, как это делают взрослые мужчины, не тратя время на объяснения.

Посмотрел три романтические комедии, и прочитал всего Евгения Онегина, чтобы выработать в себе такой голос, который она как только услышит, так сразу броситься мне на шею с поцелуями. И вернулся снова к идее непринужденной легкой беседы в старом романтическом стиле, хотя совсем не был уверен, что выдержу этот стиль общения, поскольку никогда так не разговаривал раньше. Я написал с шестого раза речь, и даже ответы на некоторые возможные ее вопросы, прежде чем стал отрабатывать эффектную мимику лица. Долго кривлялся перед зеркалом, репетируя жесты, выражение лица, речь, прежде чем решился надеть свой выпускной костюм и подойти к ней с просьбой. Странно, но чем сильнее готовишься к чему-то, тем волнительнее оно становится. Так вот и тогда, чем ближе подходил день, когда это произойдет, тем сильнее потели мои ладони и начинал дрожать голос только от одной мысли, как это все произойдет. Мне нужно было отвлечься от своих терзающих чувств, которые напоминали мне о себе важностью момента, будто от этого зависела вся моя последующая жизнь. Будто в случае крушения земля перевернется, а солнце упадет на землю, и как бы я не пытался приуменьшить значимость, ничего не получалось. Я дымился.

В итоге я несколько раз переносил этот решающий момент, пока не хлопнул себя со всей силы по лицу, и не сказал: Хватит! Пора! В глубине души я понимал, что нельзя вечно откладывать, что так можно остаться на скамейке запасных всю жизнь, или вступить прямо сейчас в эту холодную реку, силу течения которой я еще не знал, и уплыть далеко в закат. Для меня любовь тогда была не просто наслаждением, но и огромной загадкой, которую еще предстояло познать, вроде как неподъемный курс общей физики с сотнями формул и правил. Поэтому я к ней так долго готовился, и собирался с мыслями. Честно говоря, я никогда не мог относиться к любви, как к легкой и ничего не значащей прогулке, для меня и тогда и сейчас, это что-то большое и святое, как любовь к родителям или своей стране. Я чувствовал и ответственность и долг за все, что потом случиться. Какими бы ни были отношения, они всегда значили для меня больше, чем я сам. В этом было мое проклятье, и из-за этого я пропустил огромное количество хороших вариантов. Часто просто решал за других, то она слишком маленькая ростом для меня, то она не вытерпит меня взбалмошного, то она слишком богатая для меня бедного, – даже не пытаясь завязать отношения и проверить, а так ли это.

В итоге было положено немало сил, времени, и репетиций, будто я снимал целый полнометражный фильм, на одну единственную фразу: «Привет! Дашь переписать конспект?». Чтобы немного себя успокоить, я решил не планировать этот момент на конкретный день, а сделать это как-то само собой при случайной встрече. Так хотя бы у меня перестали потеть руки, и мерзнуть ноги. Была типичная жаркая среда, она с подружкой сидела на окне, и листала какие-то журналы. Все, я понял, что лучшего момента просто не будет, и тут же пожалел, зачем я это себе сказал, так как волнение поднялось тут же с прежней силой. Я сделал три глубоких вдоха и стал к ней приближаться на согнутых от страха коленях. С каждый шагом стук сердца становился громче, и если бы меня в этот момент на всей скорости сбил грузовик, я бы не обиделся. Мне хотелось скрыться, или отменить этот момент, но потом что-то щелкнуло и захотелось все завершить, хоть как-то, ну хоть как-нибудь, ведь половина пути уже пройдена, и она уже видела, как я к ней иду.

Мне так хотелось побыстрее сказать ей эту проклятую фразу, и поставить точку в этом деле, но подойдя, я зачем-то развернулся и решил пройти мимо, но потом передумал, повернулся снова, и тем самым испортил непринужденность предстоящей беседы, – она подняла голову и насторожилась. Я бы честно говоря, сам напрягся от таких выкрутасов, и осознавая свой просчет, я разволновался еще больше. Я уже захлебывался от эмоций, и решимости сказать то, что запланировал, что неожиданно для себя выпалил не знакомым мне голосом, опустив слово «привет» только фразу «дашь конспект переписать». Голос был старше меня лет на двадцать, прокуренный и пропитый, и в то же время грубый, как у штангистов, словно Терминатор перед погружением в раскаленный металл только что произнес: «Дашь конспекты переписать». В голове звенело от стыда и такого промаха. Ее глаза крюками вцепились в меня, и в этом взгляде не было ни капли любви.

Мне хватило всего нескольких секунд ее внимания, чтобы почувствовать себя полным ничтожеством, я в истерике задергал руками, и резко, будто меня сзади ударили хлыстом, развернулся, и не дождавшись ее ответа пошел к выходу. Но понял, что зря это сделал, когда услышал за спиной ее голос, и в нем не было ни злобы, ни обиды, – он был по прежнему ласковый, как и раньше, от чего мне стало еще стыднее. Было ощущение, что я только что наступил на красивый цветок, пятясь куда-то спиной. Получается, что у нее больше самообладания, чем у меня. Она сказала еще что-то мне в след уже громче, но я едва ее слышал, так как уже скрылся в коридоре. Мне было очень стыдно за свое неуклюжее и дерганное поведение, но еще больше мне было стыдно вернуться туда и взять из ее рук, эти проклятые конспекты, – пропади они пропадом. Я помню как я шел по этому длинному коридору из аудитории, а из глаз лезли не слезы, а камни какие-то, раздражая кожу век.

Вот таким я был рыцарем, который сам падал с коня в грязь, и сам потом считал ее недотрогой. После этого я стал чаще пропускать пары, чтобы не встречаться с ней глазами, и как только стал забывать этот конфуз, явился на лекцию как ни в чем ни бывало, будто ничего этого и не было вовсе. Я так же улыбался как прежде, шутил, и рассказывал истории друзьям. Я всегда сидел за последней партой, чем страховал себя от подозрительных взглядов, и вопросов от надоедливых преподов, которые вечно что-нибудь спрашивали у сидящих на первых рядах. Она конечно заметила мое присутствие, и я был уверен, что она меня ждала, но вот что она скажет мне или как на меня посмотрит – для меня было загадкой. Я до конца так и не разобрался, прокручивая тот болезненный эпизод в памяти, обиделась она или нет. Я вспоминал ее выражение лица и те слова вдогонку, и терялся в догадках, какое же мнение обо мне у нее в итоге сложилось. Вспоминал, и постоянно расстраивался, потому что все, что рисовала мне память, было отнюдь не в моею пользу.

Вообще я и раньше за собой замечал, что когда я проявлял интерес к девушкам, то внезапно терял свою мальчишескую неуязвимость и независимость. Будто с меня резко сбрасывали теплое одеяло, к которому я давно привык, и которое единственное меня грело. И каждый укол в таком состоянии мне казался глубоким порезом, который после оставлял бугристые шрамы. Всякий раз когда мне встречалась прекрасная незнакомка, я вместо того чтобы сбавить шаг, наоборот его увеличивал, и вместо того чтобы улыбнуться ей, корчил зачем-то серьезное лицо и отворачивался. Почему происходило такое перевоплощение во мне я понять не мог, да и разбираться в этом никогда не было ни времени, ни сил. Вероятно, я просто боялся саму жизнь со всеми ее прелестями, удовольствиями и наслаждениями. Приходилось просто принимать свою скромность как данность, и подстраиваться. Поэтому в обществе девченок мне до сих пор проще держаться холодно и равнодушно, чем испытывать эту слабость и необъяснимую ранимость, которая мне самому не нравилась, и уж тем более я не хотел, чтобы этот мой недостаток заметил кто-то еще посторонний. На мой взгляд, он меня не украшал, и не придавал искренности, он меня подменял кем-то другим, кем-то более слабым. Но рядом с ней я не мог уже как раньше изображать равнодушие, и вот я снова стал уязвимым и не мог ничего с этим поделать. Я превращался в человека, за которого мне было стыдно перед самим собой.

Но во мне все еще теплилась надежда, что все таки она поймет мое поведение адекватно, как признак моей к ней влюбленности, а не безумия какого-то, каким оно могло показаться кому-то со стороны. Всю лекцию она разговаривала с подружкой, оборачиваясь к ней, я замечал эти прямые линии ее взгляда, которыми она касалась меня. На этот раз я не мог определить, что она ко мне чувствует, ее взгляд был не привычно серьезным и сосредоточенным, но мне он теперь ни о чем не говорил. Как не пытался я понять о чем она думает, у меня ничего не получалось, и это меня удручало. Чтобы это могло значить, но чтобы это не значило, она все равно на меня смотрела, а значит хотела увидеть, и уже это не так плохо. Как только лекция подошла к концу, и все стали выходить из аудитории, она положила мне на парту толстую тетрадь, как бы проходя мимо, и оглянувшись добавила: «Вот!». На ее лице была улыбка, которую колебал легкий ветерок.