Роман Горбунов – Отражение (страница 2)

Совсем скоро в воздухе повисло ожидание нового дня. Но на улице пока не было ни единого звука, в доме тоже стояла настороженная тишина, готовая в любой момент исчезнуть. Он лежал с открытыми глазами и ловил каждое это мгновение, все это казалось кристально чистым. Он повернулся на бок, но не услышал привычный шелест одеяла. Он посмотрел вниз, и сразу понял почему почувствовал такую легкость в теле.

Внизу и вообще под одеялом он не увидел собственного тела, ткань просто лежала на кровати скомканная, он немного встревожился. И попытался встать, но не почувствовал ног, зато легко мог вылететь в приоткрытое окно и посмотреть как высоко уже поднялось солнце, но не мог встать с кровати. Он всегда мечтал стать невидимым для тех или для этих, для себя или вообще для всех, а после делать все, что захочется. Или лучше нажать какую-нибудь кнопку и остановить время, чтобы все замерли, и только он один мог двигаться. Вот тогда бы он расслабился и сотворил новый мир. Но все было по иному.

Его осенило то, что такого быть не может, ведь раньше он всегда вставал, а сейчас не чувствовал никаких сил в теле, как и собственно самого тела. Это было странное ощущение и в тоже время блаженное, тут же ему вздумалось, что он теперь будет жить в таком состоянии всегда и путешествовать во времени и пространстве со скоростью мысли. Ведь тело всегда его тяготило, оно подавляло в нем воображение.

Ему стало интересно, а как же он раньше просыпался. Снова глянул на руку, но не увидел ее, на ее месте была пустота. Тогда он попытался вообразить свою руку, какой она могла бы быть или была раньше, и тут же стала проявляться контур руки, он медленно пошевелил пальцами, и почувствовал рябь приливающейся крови к ним. Затем стал воображать плечи, туловище, голову, ноги, и они послушно стали появляться вместе с ощущениями тела, но при этом начал появляться легкий озноб в теле.

И как только он весь проявился снова, легкий ветерок из приоткрытого окна стал слишком прохладным. От безысходности невозврата в прозрачное состояние, он поглубже залез под одеяло, укутавшись сохранившимся в нем теплом. Он пытался вернуться в эти скоростные туннели времени и пространства, но чувствовал только нудную щекотку в теле. Пора была уже вставать, но он медлил.

Частично его тело было пробуждено дикой сухостью во рту от летней жары и невероятной расслабляющей негой в уставших от беготни коленях. Половина тела просило глоток исцеляющего травяного чая с корицей, а другая половина умоляла доспать еще пару минут, которые всегда превращались в часы сладкого досыпания. И эта хитрость могла бы удастся, если бы не слишком яркое солнце, которое уже во всю стучало в прозрачное окно спальни, и резало ему глаза острыми лезвиями лучей.

Отлежав край руки, он неосторожно перевернулся на другой бок, и яркий свет прожег ему зрачки, пробудив окончательно ото сна. Обманывать свой организм не было уже смысла, он стал загружать все свои системы как компьютер после нажатия кнопки. Потекли медленные, но уже вполне четкие мысли: что дальше? Что за день будет сегодня? С чего начать? Стали появляться первые простейшие команды.

И в этот самый момент в доме послышали другие звуки: стуки дверей, скрип половиц, и шепот, который использовали чтобы никого не разбудить, но он был несмотря на их старания уже вполне различим. Тут же на улице сосед завел свою машину, – видимо собирался пораньше поехать на работу. Стало очевидно, что всех разбудило не солнце, а время, время необходимое для сбора перед началом нового дня.

В его комнату вбежал отец и своим звучным, как оперный певец, громким голосом возвестил ему: «Вставай соня, пора в школу! завтрак будет готов через пять минут! иди пока умывайся! пока сестра не заняла!». Он не подал ни единого движения, хотя понимал неизбежность всех его слов. Отец постоял немного молча, не двигаясь, потом быстро подошел к его кровати, и резко поднял одеяло к изголовью.

В этот момент он защурился, и притворился беззащитным, и немного невинно обиженным, ему даже захотелось немного всплакнуть для искренности. Но отцу на его сантименты было все равно, он так же быстро развернулся и вышел из комнаты, оставив дверь открытой, чтобы сын четче слышал их громкие и уже ни чем не скрываемые звуки. Послышался протяжный крик сестры, она не могла найти свою зубную щетку. Так он потерял последние остатки сна в этом бессмысленном шуме.

Скатившись сначала на бок, он потихоньку сел на край кровати, приходя в себя. Голова кружилась переходя из мира сна в мир суровой реальности. Словно робот он встал и поплелся в ванну не замечая ничего вокруг. Он слушал только свое тело, а оно не престранно просило доспать. Оно словно тянуло его за кожу обратно в постель. Ему было тяжело сопротивляться этой приятной неге, приходящей к нему только по утрам.

Повстречав на своем пути пыльное зеркало, он резко отвернулся, потому что боялся смотреть на себя в близи, да вообще с любого расстояния. Он навсегда хотел забыть свое отражение, и то, как он когда-то выглядел на фотографиях, которые все давно сжег. Он хотел видеть себя таким, каким он себя чувствовал, и потому никогда не пользовался расческой и лишь изредка приглаживал волосы рукой.

Освежив рот зубной пастой, он его тут же испачкал кукурузными хлопьями и шоколадной пастой. Чай был настолько горячий, что из него шел такой густой пар, как из соседней котельной за окном. Глотнуть его сейчас, означало выпить раскаленную лаву. Пока чай выдыхался он посмотрел на сестру, она была бодра и полна сил перед новым днем, все время улыбалась, и что-то громко рассказывала.

Как всегда все внимание родителей было приковано именно к ней, но он не обижался, ведь это позволяло ему просидеть почти незамеченным. Таким образом, ему удавалось доспать одним глазом, пока добирались до школы, а другим глазом подавать невербальные сигналы, что он уже проснулся и он тут вместе с ними. После выпитого чая он начал двигаться быстрее, быстро заправил кровать и оделся.

Казалось, что день начинался здорово, все предвещало веселье и игру, пока он не вспомнил о том, что нужно ехать снова в школу, запах этих вонючих парт, смеющихся без причины одноклассников и угрюмых учителей, учащих не предметам, а почему-то поведению. В машине он уперся лбом в окно, пытаясь разглядеть носорогов в каждом из облаков, потом начал дышать на стекло, любуясь какой узор пара на этот раз появится и тут же рассеется. Он не знал ни скорость автомобиля, ни расстояние до школы, но с каждым вращением колеса ему становилось все грустнее, по мере приближения к школе.

Хорошо, что они всегда завозили сначала сестру в детский садик, что позволяло ему увеличить это недолгое автомобильное путешествие. Он жадно впитывал все пролетавшее за окном, каждого прохожего, каждого дворника, каждый пустой трамвай, каждую улицу. Потому что совсем скоро, кроме исписанных фломастерами и ручками парт, он больше уже ничего не увидит на протяжении всего дня, перед тем как за ним приедут забирать. Родители часто говорят, как они завидуют ему, ведь походы в школу это были самые счастливые дни в их жизни.

Он не понимал, что может быть веселого в хождении в школу, ведь интереснее в сто раз ездить на работу на машине, или сидеть за большим столом с бумагами с видом на большой фонтан. Они сетовали на то, что в университете меньше свободного времени, а потом работа вовсе убивает его окончательно. Ему сравнить было не с чем, поэтому он не верил им.

Ему как никогда хотелось побыстрее повзрослеть, одеть дорогой костюм, завести серьезных друзей и свои серьезные взгляды на жизнь, которые он бы отстаивал с другими взрослыми. Вообще детство казалось таким скучным и неинтересным, хотелось побыстрее повзрослеть, ведь там казалось больше радости. Никто ничего не запрещает, делаешь все что хочешь и когда хочешь, да и в школу ходить не обязательно.

Когда он зашел в класс, учителя еще не было, поэтому все болтали о своем. Шум делился на части, так как обсуждения велись по три-пять собеседников в разных углах. Как правило, обсуждали новинки кино, либо новинки игр, либо новинки одежды. Конечно, кто во всем этом разбирался, считался абсолютным лидером в классе, а он, которому все это было абсолютно не интересно, считался неудачником.

Он спокойно сел на свое место и стал раскладывать учебники, и зачем-то достал их все сразу. Его раздражал этот громкий шум, и хотелось, чтобы по раньше пришел учитель, чтобы все замолчали, как разом закрытый кран в раковине. Мимо как бы случайно проходил Кирилл, крупный парень из богатой семьи.

Он всегда ходил и говорил так, будто ему тесно в том пространстве, которое он способен занимать своим телом. Раскинув широко ноги и руки, он проходя мимо него, опрокинул всю стопку учебников на пол, и они разлетелись почти до учительского стола. Он лишь слегка обернувшись, косо ухмыльнулся, намекая на то, что в этом тот сам виноват.

Так не охота, и так стыдно ему было собирать свои учебники под ногами группы девчонок, которые обсуждали перспективы применения косметики, и лишь искоса свысока поглядывали на него. Вошла учительница и все сразу в миг умолкли, и разошли как по команде по своим местам. Он поднял последний учебник под столом учителя, чем и заслужил неодобрительный ее взгляд, будто он ей что-то подложил под стол.