Роман Горбунов – Отражение (страница 3)

Проводя его повелительным взглядом, она слегка нагнулась и посмотрела внимательно под стол, а затем спокойно села. «И так начнем!», сухо и резко сказала она, видимо ей, как и ему не хотелось сегодня идти в школу. «Тема наших занятий сегодня «Экономика стран Африки в начале двадцатого века», все менее интереснее произнесла она.

Все поочередно стали зевать, как бы намекая на очередной скучный урок. Дальше она вызвала отличницу, которая сидела всегда на первой парте, и та стала записывать на доске все то, что она читала по бумажке. Отличница с удовольствием и улыбкой на лице исполняла все поручения не только этого учителя, но и всех, и за это ей ставили автоматом пятерки, при том, что сама она мало что понимала в том, что сама писала на доске. Да и никто в классе у нас не стремился к обучению, все делали лишь вид обучения, включая самого учителя.

Постепенно перешептывания за спиной стали появляться с разных сторон, потом стали нарастать как волна за волной, и уже совсем скоро не слышно уже было того, что говорила эта учительница. Голоса одноклассников за спиной были похожи на шорохи сухой травы в поле, или даже на быстрое перелистывание книг. И в друг в этом гомоне шепчущихся невнятных слов раздался чей-то четкий и громкий голос: «Я тебя убью!». Учительница повернулась изумленная к классу и возникла неожиданная тишина, она долго думала что сказать, но с безразличием выдавила только: «Тише, идет урок!».

И снова возобновился прежний гомон неразборчивых слов и голосов за спиной, все обсуждали свои проблемы, вчерашние телепрограммы и новинки музыкальной индустрии, и никому не было никого дела до того, что говорили у доски. Он в такие моменты, как правило тонул в океане своей необъятной фантазии, которая всегда защищала его от издевательств.

Но на этот раз он не мог забыть эту только что отчетливо сказанную фразу: «Я тебя убью!», – кому она была адресована. Суда по направлению голоса, ему показалось, что она была сказана прямо ему в затылок, и была обращена именно к нему, и это его тревожило. Но кто бы мог ему угрожать, а самое главное за что, ведь он никому ничего плохого не делал последнее время. «Нет, это скорее всего не мне», – промелькнуло у него в голове и немного успокоило.

Звонок зазвенел в тот момент, кода он уже в своем воображении спасал планету от иноземных захватчиков, вонзая лазерный меч прямо в грудь королю инопланетной цивилизации. Теперь он чувствовал себя непобежденным героем, и только от этого он снова чувствовал себя человеком.

После звонка голоса стали громче и намного веселее, все стали толкаться и бросать друг в друга фантики. Оставаться в классе на перемене он не любил, это сулило очередными провокациями. В коридоре было более безопасно, так как там чаще проходили другие учителя и всегда могли вмешаться в конфликт.

Он всегда стоит у окна спиной к футбольному полю, глядя на тех, кто спешил на перемене в туалет. Все школьники если и стремились к чему-то, то к тому, чтобы побыстрее повзрослеть. Им всем казалось, что у взрослых больше игрушек, но они даже не пытались понять, почему те в них не играют так часто, как могли бы они – дети. Потому что взрослые игры – это были уже не игры.

Позже объявили, что последнего урока по географии не будет, так как ее вызвали срочно в администрацию. Отец должен был забрать его только через час, и он решил просидеть это время в школьном парке, почитав книжку. Когда он спускался вниз к выходу, он заметил что некоторые старшеклассники косо на него посматривают, но не придал этому значения.

Выйдя из дверей на улицу, он сразу наткнулся на группу ребят, которые сидели на ступеньках запасного и давно неиспользуемого входа. Среди них был его одноклассник Кирилл, и еще пару ребят из других классов, и все они были крупного телосложения. Один из них не отрывал от него взгляда, и сказал сквозь зубы: «Меня бесит твоя рожа!». В этот момент он понял, что того бесит его расслабленность и не серьезность, в то время как сам он уже считал себя взрослым, при том, что был всего на год его старше.

Он не знал, что бы такое сказать, чтобы не обидеть, и одновременно избежать не нужного конфликта. «Чего уставился придурок?», – снова резко бросил в его сторону тот. После этой фразы он вообще не знал, что ответить. Вокруг выходили и выходили люди, будто бы кто-то их всех звал на грандиозное зрелище, что не внушало ему надежды избежать конфликта. Видимо это провокация была спланирована заранее, слишком уж много навалило так быстро народу вокруг.

Его обступало все больше любопытных, которым было интересно чем это закончится, хотя по сути всем было понятно, чем это могло закончится, – им просто хотелось увидеть чужие слезы на дешевой одежде и чужую кровь на грязном асфальте. Неизбежность физической боли стала для него очевидной, его мучил только вопрос: когда она будет – через минуту или десять минут. «Ну че, пойдем биться!», – спокойно сказал тот же исподлобья. Его соседи по скамье стали высокомерно посмеиваться, а Кирилл сплюнул в его сторону.

Тут же толпа засуетилась и стала его подталкивать отойти от дверей школы, пока не увидел никто из учителей. Они медленно, но решительно все вместе спустились к уличным тренажерам, где росли большие деревья, которые закрывали почти все окна из школы. Это было уютное место для беспредела, сюда бегали курить, и делать все, что следовало скрывать от взрослых. Они загоняли его как кролика в тупик гончими собаками.

Ноги его слабели, отказываясь не только от действий, но и от простой возможности поддерживать тело. Руки дрожали, словно у лихорадочного больного, каждая мышца была напряжена до предела, готовая к бегству, которое никогда не начнется. Страх предстоящей боли начинается с легкого покалывания, подобного пробежавшим по коже мурашкам, но затем переходит в глубокий озноб, который пронизывает все тело, от макушки до пяток. Сердце бешено стучит в груди, но незаметно для окружающих, отбивая ускоряющийся ритм тревоги, а пульс ускоряется до такой степени, словно хочет вырваться птицей из тела.

Да честно говоря, уходить сейчас было так же нелепо, как и не отвечать на угрозу. Была маленькая надежда, что все еще обойдется словами, ну максимум оскорблениями, вдруг все закончится шутками или привычными предупреждениями, к которым он уже давно привык. Но шум беснующейся толпы подсказывал ему, что боль и позор для него уже неизбежны. Он не мог ни противиться, ни сопротивляться им, потому что они были спланированы не им, и даже не для него, а для собственного себялюбия и вседозволенности. Он успокаивал себя только тем, что всякому возмездию приходит свое время.

В жизни слишком много несправедливости, чтобы постоянно верить в добро. И слишком много зла, чтобы верить в то, что оно когда-нибудь исчезнет. Шум и обсуждения толпы раззадоривали его зачинщиков, и тот, что обзывал его, стал медленно подходить к нему, не спеша разглядывая его испуганный вид. Затем остановился в шаге от него с ухмылкой на лице, и мутными глазами стал рвать его на части, и после резко плюнул в лицо, когда тот уже не ожидал ничего подобного в этом сложившемся молчании. Толпа заревела, кто-то восхищался, кто-то смеялся, кто-то гудел от коварства.

Чужой смех звенел у него внутри, в животе, в груди, не давая сосредоточиться на происходящем. Только теперь он отчетливо понял, что оказался в тщательно расставленной западне, и что ни общественного позора, ни боли, ни иного унижения ему не удастся избежать сегодня. И уже смирившись с неизбежным он стал покорно ждать любого развития событий, когда они отыграют свои заготовленные роли, удовлетворят свою жажду ненависти, и наконец-то все до единого разойдутся и оставят его в покое.

Все что его сейчас интересовало – это чтобы все «это» быстрее закончилось. Он представлял ближайшее будущее как длинный черный туннель, который нужно просто проползти, ведь рано или поздно он все равно закончится и снова появится свет. Он уже торопил события мыслями, сам уже бил себя их ногами, и злобно смеялся их ртами, над собой преждевременно поверженным. Все его желания были направлены только на то, чтобы побыстрее закончился весь «этот» невыносимый для него ужас.

Зачинщик не спеша, перекатываясь с ноги на ногу, наслаждаясь своим превосходством и публичной поддержкой, приблизился почти вплотную к нему, и резко плюнул, не переставая улыбаться, а после сильно захохотал, пристально глядя в глаза, затем повернулся спиной и крикнул в сторону толпы: «Ну и что он мне сделает?!», и снова стал корчиться от смеха и вседозволенности.

Слюна его была еще теплая, и с осколками вроде каких-то семечек или орехов; противная и мерзкая от того, что была не своя, а чужая. Он быстро ее вытер рукавом рубашки, и приготовился исчезнуть под землю. «Ну что ты мне сделаешь?», повторил задира снова, уже более громко, теперь наверное для радости озверевшей толпы, – презрение сквозило из каждого ее взгляда. Все они беспорядочно шумели.

От стоп поднималось вселенская обида, она текла множеством ручьев всего к двум дыркам, глаза начали краснеть, и это заметил обидчик, – «Ты еще заплачь!». Если бы тот это не сказал, он может быть и сдержал слезы, но после этого стало еще обиднее. Пару капель потекли по щекам, он стер их как можно быстрее тем же рукавом рубашки, чтобы никто не заметил. Не время было плакать, и жаловаться.