Роман Эркод – Ателье вечных отправлений (страница 5)

‒ Проходите.

Она вошла неслышными шагами и села на краешек стула, словно боялась занять его полностью.

‒ Как вас величать?

‒ Вера.

‒ Вера... ‒ Поликарп Матвеевич надел очки и раскрыл её дело. Его брови медленно поползли вверх. ‒ Так-так-так. Любопытно. Очень любопытно.

Дениска, дремавший на столе, приоткрыл один глаз и уставился на посетительницу своим бездонным взглядом.

‒ Баланс... минус двести очков, ‒ произнёс Поликарп Матвеевич, и в ателье на мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь спиральным тиканьем часов. ‒ Поздравляю. Это рекорд за последние пятьдесят лет.

Вера молча опустила голову.

‒ Прокрастинация? ‒ переспросил Поликарп Матвеевич, листая тонкие страницы дела. ‒ Ах, нет, наш системный термин куда изящнее: «Добровольный отказ от реализации кармического потенциала». Звучит солиднее, не правда ли?

Вера лишь молча кивала.

‒ Вы не сделали ничего плохого, ‒ размышлял вслух Поликарп Матвеевич. ‒ Но вы и не сделали ничего... вообще. Ни одного смелого решения. Ни одного рискованного поступка. Даже грех у вас не сложился. Сплошное «потом», «может быть» и «как-нибудь в другой раз». Система с её прямолинейной логикой расценивает это как саботаж. Весьма изощрённый, надо сказать.

‒ Я никому не мешала.

‒ В этом-то и заключается основная соль! Мирозданию нужны помехи! Толчки! Хоть какое-то движение! Вы же... вы просто были. Как пылинка на столе. Её не замечают, пока не проведут по поверхности пальцем.

Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком.

‒ Итак, ключевой вопрос, Вера: кем вы видите себя в новой жизни? Желательно такой, где можно... продолжить не мешать?

‒ Мне всё равно.

‒ «Всё равно» ‒ не вариант. Это не форма №7-Б «Отказ от выбора». Это форма №7-В «Признание собственной несостоятельности», и она требует восьми подписей и заверения у начальства. Что у нас есть по наказаниям для пассивных душ...

Он демонстративно порылся в стопке папок, достал одну, с чёрной обложкой.

‒ Вирус гриппа? Нет, это слишком активно. Вы будете мутировать, эволюционировать, искать новые носители... Суета. Батарейка в детской игрушке? Слишком социально. Вы будете разряжаться, вызывая разочарование у ребёнка. Это уже эмоция. Камень в ручье? Вас будут обтачивать вода и время ‒ это тоже изменение.

Он отложил папку.

‒ Не то! Всё не то! Даже наказание для вас должно быть... статичным.

Дениска тихо фыркнул, выражая солидарность со сложностью задачи. Фекла, выглянув из-за стопки бумаг, испуганно нырнула обратно, почуяв концептуальный тупик.

‒ Ладно. На сегодня ‒ свободны. Завтра продолжим. Ваше дело требует... нет, не размышлений. Оно требует замариноваться.

Вера также бесшумно поднялась и вышла, не оставив в воздухе ни малейшего следа своего присутствия.

Ночь. В ателье горел лишь один торшер, отбрасывая тёплый круг света на стол. Поликарп Матвеевич пил остывший чай, глядя на спящего Дениску. Рыжий кот посапывал, свернувшись калачиком на подушке.

‒ В чём её идеал, а? ‒ тихо бормотал Поликарп Матвеевич, вращая в руках пустую чашку. ‒ Ей нужен покой как абсолютная, статичная вечность. Чтобы никаких перемен. Никаких решений. Вечность как один застывший миг.

Дениска, казалось, спал, но его хвост чуть заметно подрагивал, выдавая напряжённое внимание.

‒ Я знаю, о чём ты думаешь, Генерал, ‒ продолжил Поликарп Матвеевич, следя за спиральным ходом часов. ‒ Ты смотришь на неё и видишь ту самую трещину, что не видна в досье. Глухую боль, что привела к такому тотальному отказу. И у тебя чешется лапа... вмешаться. Подтолкнуть. Найти не судьбу, а «исцеление».

Кот медленно открыл один изумрудный глаз и уставился на хозяина бездонным, знающим взглядом.

‒ Нет, мой друг. Этого нам не велено. Мы архивариусы, бухгалтеры и логисты душ, а не психотерапевты вечности. Наша задача ‒ подобрать новую форму, максимально соответствующую качествам, накопленным за жизнь. Или, в её случае, ‒ отсутствию оных.

Он взглянул на Дениску, и в памяти всплыл образ тощего, облезлого кота, принесенного в ателье душой-санитаром тридцать лет назад. «Душа-отказник, ‒ доложил санитар. ‒ При жизни ‒ уличный забияка, вечно в драках. Система приговорила к воплощению в пылевого клеща за неуживчивый характер». Поликарп Матвеевич тогда посмотрел в его глаза, в самую душу ‒ и разглядел за напускной злобой лишь гордую, оскорблённую боль вечного изгоя. Он оформил его как «сотрудника службы безопасности» и оставил у себя.

‒ Мы даём шанс. Только сама душа, уже в новой жизни, может им воспользоваться ‒ или снова им пренебречь.

Дениска тихо, но выразительно фыркнул, выпустив коготочки и вонзив их в подушку.

‒ Понимаю твоё несогласие. Я тоже это вижу. Проблема Веры не в лени. Она ‒ в страхе. В глубочайшей, всепоглощающей уверенности, что любое действие приведёт к ошибке. Любой выбор ‒ к боли. И мы не можем этот страх устранить. Мы можем лишь предложить ей судьбу, где этот страх станет... архитектурной особенностью. Потому что, если мы начнём «исправлять» души по своему разумению, мы станем не лучше той бездушной Системы, которую так любим корить за прямолинейность.

Он вздохнул и отпил чаю, уже совсем холодного.

‒ Мы даём инструмент. А играть на нём или молчать ‒ решает музыкант. Даже если его музыка ‒ это вечная тишина.

Его взгляд упал на старинную гравюру, висевшую на стене, ‒ изображение залов античного музея с белоснежными статуями.

‒ Как в музее... ‒ его глаза вдруг блеснули в полумраке. ‒ Да...

‒ Именно. Музей. Но не посетитель. Ни в коем случае. Посетитель ходит, смотрит, решает, что ему нравится, а что ‒ нет. Слишком много действий.

Дениска во сне подрагивал усом.

‒ Ты прав, Генерал. Она должна быть Экспонатом. Не картиной ‒ её могут перевешивать. Не вазой ‒ её могут передвинуть. Не скульптурой... стоп.

Он замер, его взгляд стал острым, цепким.

‒ Скульптура... но не простая. Не «Мыслитель» Родена ‒ он слишком напряжён. И не «Дискобол» ‒ он полон движения. Нужно нечто... фоновое. Идеально.

Он быстро подошёл к картотеке и начал листать каталог, бормоча себе под нос.

‒ Ангел... нет, у ангела есть миссия. Гарпия? Слишком эмоционально. А! Вот оно! «Статуя плачущего херувима в нише заброшенной часовни». Да. Каменный. Неподвижный. Веками на него капает одна и та же вода, оставляя тёмный след. Его никто не видит. Он никому не мешает. Он ‒ часть тишины. Он ‒ сама тишина, обретшая форму.

Он удовлетворённо хлопнул по странице ладонью.

‒ Завтра я предложу Вере стать памятником её собственному покою. И, думаю, она наконец-то согласится. Потому что это единственная судьба, где не нужно будет принимать никаких решений. Совсем. Никогда.

Он посмотрел на спящего кота и на спиральные часы, чей маятник мерно отсчитывал вечность.

‒ Иногда Дениска, чтобы обрести покой, нужно не родиться заново, а просто окончательно окаменеть. Завтра будет интересный день.

Утренний свет, бледный и равнодушный, уже скользил по стопкам бумаг, когда дверь в ателье впустила всё ту же бесшумную тень. Вера стояла, ожидая вердикта, с тем же отрешённым видом и пустотой.

Поликарп Матвеевич, попивая свой полынный чай, встретил её кивком. На его столе уже лежала открытая папка, а рядом стоял тот самый миниатюрный глиняный горшок, в котором томился его кактус.

‒ Вера, ‒ начал он, отставляя чашку. ‒ После ночного мозгового штурма и консультаций с высшими инстанциями ‒ он многозначительно покосился на Дениску, ‒ я нашёл для вас идеальную позицию. Ваша новая жизнь будет лишена суеты, выбора и какой-либо ответственности. Вы будете пребывать в состоянии перманентного, гарантированного покоя.

На её лице впервые мелькнула искра чего-то, отдалённо напоминающего интерес.

‒ Это... рай? ‒ робко спросила она.

‒ О нет! ‒ Поликарп Матвеевич поднял палец. ‒ Рай ‒ это вечное блаженство, а это, поверьте, весьма активное и требовательное состояние. Утомительно. Нет. То, что я предлагаю, куда фундаментальнее.

Он взял в руки глиняный горшок и поставил его между ними.

‒ Вы будете этим. Глиняным горшком для этого самого кактуса. Суть горшка ‒ в его пустоте. Он ценен не стенками, а тем НИЧЕМ, что он заключает внутри себя. Ваша душа и есть эта пустота, обретшая, наконец, свою совершенную форму.

Вера молча смотрела на горшок, и в её глазах читалось глубинное узнавание.

‒ Ваша миссия ‒ быть. Днём на вас будет падать ровный свет от торшера. Раз в неделю в вас будут наливать воду. Ровно столько, сколько требуется. Раз в год, во время большой уборки, вас будут протирать от пыли. Вы ‒ сосуд. Вместилище. Основа, которая позволяет жить другому. Пустая, безмолвная, прочная, вечная. Никаких решений. Только покой. Абсолютная статика.

Он сделал паузу, наблюдая за ней.

‒ Вам не нужно будет расти, как кактусу. Вам не нужно будет цвести. Вам не нужно будет даже думать о том, где стоять. Ваша форма предопределена. Ваша функция ‒ неизменна. Вы станете сосудом покоя ‒ тишиной, облечённой в глину.

На лице Веры не появилось улыбки. Вместо этого на нём застыло выражение глубочайшего, бездонного удовлетворения. Это была та самая тишина, которую она искала, обретшая форму. Её плечи, всегда чуть ссутуленные, расслабились. Она медленно кивнула.

‒ Да.

‒ Отлично! ‒ Поликарп Матвеевич достал анкету. ‒ Тогда заполняем. Форма № 3-Г «Воплощение в объект неодушевлённой природы с функцией базовой поддержки флоры».