Роман Елиава – Речной детектив (страница 23)

– Поймите! Может, я неправильно понял, – продолжал бормотать Трегубов, – но это невозможно. – Я…Я еду в Пермь…

Ольга развернулась и, рыдая, в отчаянии побежала назад на корабль.

Иван

Трегубов стоял, глядя вслед убегающей девушке. Вот дурак! Что же он делает? Так обидел её. Не смог нормально поговорить. Надо же такое ляпнуть: «Ещё девочка». Хорошая и красивая, но…

Он снова вспомнил, как это было сказано ему: «Вы очень симпатичный и добрый, но…»

Иван вздохнул, не понимая, как он смог повести себя также, только сейчас осознав параллели. Нужно было как-то всё по-другому. Неизвестно как, но точно не так, как вышло.

Трегубов медленно побрёл к телеграфу, его состояние было ужасным из-за того, что очень хорошо себе представлял, что чувствовала девушка.

Информация, которую Иван получил по телеграфу, ничего не проясняла, кроме того, что он был прав, и сцену удушения князя Бибиковыми стоило стереть из головы начисто. Кобылин не мог быть тем, кто обесчестил их дочь, он в это время был за границей. Никто ничего не знал о художнике Этьене Васильковском, Ольге Фёдоровне и её брате. Его друг Стрельцов не ответил. Ну что же, может, в Костроме его будет ждать сообщение? По крайней мере, Бибиковых точно можно вычеркнуть. Странно, что никто не знает художника? Обычно они оставляют какой-то след в обществе. С другой стороны, Этьен долго жил в Италии и, по собственному признанию, не был известен. Всеволод и Ольга вызывали всё больше вопросов, а Демьянова он собирался допросить повторно.

Николай Харитонович был недоволен. Хотя, нет, Иван готов был охарактеризовать это состояние, как бешенство.

– Что Вам ещё от меня нужно? Ловите своего убийцу! Что, не можете? Развлечение себе придумали? Донимать честных людей вопросиками, такими бессмысленными и идиотскими, вопросиками. Вот она, так называемая полиция! Преступников не ловят, зато всем жить мешают.

Трегубов сидел и терпеливо ждал, когда Демьянов выговорится, поскольку не мог вставить даже слова. Поток купеческого красноречия был на пару мгновений заглушен пароходным гудком. «Радищев» приветствовал встречное судно. В этот момент, когда рот купца открывался, а слышался гудок, Трегубов с трудом сдерживал себя, чтобы оставаться серьёзным. Наконец, Николай Никифорович иссяк.

– Вы мне давеча сказали, что пошли спать после ужина, однако, на палубе Вас видел доктор и даже говорил с Вами. Что Вы там делали и о чём говорили?

– Что же Вам Ваш доктор то не рассказал? А?

– Он сослался на врачебную тайну, – ответил Иван.

– Я тоже сошлюсь на неё! Чем я хуже?

– Вы – подозреваемый в убийстве, только этим. Не хотите себе сами помочь?

Демьянов набычился, покраснел и надулся, затем, пыхтя сквозь длинный нос, сказал:

– Ну, хорошо! Геморрой у меня, геморрой! Довольны! Совет у доктора я спрашивал.

– Вас ещё видели, как Вы склонились через борт и что-то кому-то говорили.

– Я не говорил, а ругался на этих… которые устроили шум на нижней палубе, не знаю кто это, артель какая-то.

– Скажите, есть ещё что-то, что Вы мне не сказали?

– Нет! Я могу идти? Я больше не подозреваемый?!

– Идите. Спасибо, Николай Никифорович.

Демьянов был не похож на человека, который мог спланировать хладнокровное убийство. Задушить собеседника на месте от злобы, может быть, но спланировать, вряд ли. Его бы он вычеркнул, как и Бибиковых. Оставался Этьен. Он постепенно становился главным подозреваемым. Но где он мог пересекаться с князем, если только что приехал из Италии? Не понятно. Хотя есть ещё Всеволод: его никто не видел, он якобы был один в каюте. Но задушить человека много времени не нужно, достаточно только каким-то образом незаметно проскользнуть и вернуться в каюту, оставаясь незамеченным. С учётом того, что точное время убийства было известно очень приблизительно, эту версию тоже нельзя было сбрасывать со счётов.

Иван поужинал в одиночестве, размышляя о перспективах дела, ещё раз прокручивая его в голове. Затем он пошёл в каюту, включил лампу и начал перечитывать свои записки, сделанные во время допроса. За этим занятием он и уснул прямо в одежде.

Разбудил его гудок парохода. Иван выключил свет и посмотрел в окно. Только начинало светать, что-то капитан или его помощник рано начали. Он встал и вышел посмотреть на палубу. Пароход остановился.

В практически полной тишине, если не считать уханье какой-то птицы на берегу, с носа раздавался приглушенный расстоянием голос капитана:

– Вы что первый раз на реке? А ну, поворачивайте, пока мы на вас не налетели!

Трегубов прошёл на нос посмотреть, что происходит. По ходу парохода находилась огромная и широкая деревянная посудина, похожая на гигантскую лодку плоскодонку, которая перегородила пароходу фарватер.

– Что происходит? – спросил Иван, поеживаясь от утренней свежести и пытаясь рассмотреть подробности в жидком утреннем тумане.

– Здесь острова, – не оборачиваясь ответил капитан, – фарватеры узкие. Эти идиоты на мокшане прямо у нас по курсу и не могут никак убраться, а мы не можем их обойти, места нет.

– Мы и не будем их обходить, этого нет в планах, – раздался голос сзади.

– В каких ещё планах? – недовольно спросил капитан.

Он и Трегубов одновременно обернулись на голос. Сзади них стоял Арсений и криво улыбался краешком губ, в его руке был револьвер.

Гриша

Григория разбудил гудок. С чего бы это в такую рань? Коновалов полежал минуту, прислушиваясь. Ему показалось, что он слышит какие-то голоса на палубе. Интересно, что там такое? Кажется, что пароход перестал двигаться. Гриша очень быстро оделся и осторожно вышел на палубу. Стараясь не производить шума, он двинулся к носу. На носу спиной к нему стояли капитан и следователь.

Внезапно с противоположного борта палубы от Григория к ним направилась ещё одна фигура. В руке этот человек, в котором Коновалов узнал молодого пассажира, севшего в Рыбинске, держал револьвер.

– В каких планах? – спросил капитан.

– В наших, – уклончиво ответил молодой человек, слегка приподняв револьвер в сторону капитана и следователя.

Удивлению Григория в этот момент не было предала. Что вообще тут происходит? Он подумал пару секунд и так же, как и раньше, стараясь не шуметь, двинулся за спину вооруженному человеку.

– Не балуй, – что-то жесткое уперлось ему в спину.

Григорий медленно, не делая резких движений развернулся, чтобы увидеть у своей груди дуло ружья.

– Гаврила? – удивленно воскликнул он.

– Кто это? – обернулся Арсений к Гавриле, одновременно он продолжал краем глаза следить за капитаном и следователем.

– Пассажир, – ответил Гаврила.

– Ну что же, раз он сам пришёл, он нам поможет.

– Гаврила, что происходит? Что ты делаешь? – воскликнул поражённый до глубины души капитан. – Откуда у тебя ружьё?

– Не волнуйтесь, Алексей Николаевич, мы просто перегрузим муку и всё. Никто не пострадает.

– Да, в своем ли ты уме? Это же разбой! Ты попадешь на каторгу! Ты это понимаешь?!

– Он понимает, – ответил за Гаврилу Арсений. – Корабль наш, Вы должны предупредить пассажиров не выходить из кают, пока мы не погрузим муку на мокшан. Вы же не хотите, чтобы кто-то пострадал, капитан?

– Нет, – ответил Агафонов. – Забирайте муку и проваливайте с моего парохода.

– Как так, забирайте муку? – на палубе появился второй, севший в Рыбинске, пассажир. – Это мы собрали муку для голодающих. Вы что же, заберете всё?

– Ну, нам тоже нужна мука, чтобы пережить зиму, – неуверенно ответил Гаврила.

– То есть, Вы хотите спасти себя за счёт жизней других, чужих жен и детей? – повысил голос учитель истории.

Видя, что Гаврила начал нервничать и колебаться, прежде чем ответить, Арсений подошёл к учителю и ответил сам:

– Не слушай его, Гаврила, какие ещё голодающие дети? Посмотри на него! Как он одет, видишь? Он из господ. Всё, что он говорит, это – враньё! Муку он скупил у несчастных крестьян, чтобы спрятать её на зиму. Когда твои дети будут голодать, его будут давиться пряниками.

– Но это ложь! – воскликнул учитель.

– Заткнись, а не то я выстрелю, – Арсений поднял руку с револьвером.

В этот момент учитель, который ранее был занят обличением разбойников, резко стрельнул глазами в сторону. «Господи, что за идиот», – подумал Гриша. Если он это заметил, то и молодой человек с револьвером тоже.

Арсений, действительно, заметил, как председатель комитета Стогов метнул взгляд ему за спину. Он резко обернулся, стараясь продолжать держать всех в пределах видимости. Кравшийся до этого вдоль борта городовой понял, что его заметили, и выпрямился. Он опустил руку на кобуру и громко объявил:

– Полиция, всем сложить оружие!

Грохот выстрела взорвал утро. Григорий увидел, как резко дернулась голова полицейского, фуражка слетела с головы, а тело осело назад, будто было ватное.

– Никто не пострадает?! – крикнул Гавриле капитан.

Гаврила в шоке смотрел на труп в форме, лежавший у борта. На выстрел прибежали ещё грузчики, вооруженные ружьями. Послышались голоса, пассажиры начали просыпаться. Грохнул ещё один выстрел, на этот раз в воздух, затем Арсений опустил револьвер:

– Капитан, все, кроме тех, кто будет грузить муку, должны оставаться в каютах. Позаботьтесь, пожалуйста, иначе будут новые жертвы. Чем быстрее мы это сделаем, тем быстрее вас отпустим. Эти трое – указал он на Григория, следователя и учителя – остаются у нас за грузчиков.