Роман Егоров – Метавыборы (страница 3)
Алексей перечитал эту фразу трижды.
Она ему не понравилась.
Во-первых, потому что была умной, а умные мысли в бюрократических структурах появляются обычно либо перед катастрофой, либо по ошибке. Во-вторых, потому что в ней чувствовалась неприятная правда. А правда, особенно в его профессии, была чем-то вроде радиации: сама по себе невидима, но после контакта с ней многие процессы уже нельзя вернуть в прежнее состояние.
Он встал, подошёл к окну и посмотрел вниз.
Город жил своей привычной, высокоорганизованной шизофренией. По улицам двигались потоки людей, каждый из которых был занят обслуживанием собственной важности. Курьеры развозили кофе и медикаменты от тревоги. Такси перевозили управленцев из одной переговорной пустоты в другую. На гигантских медиаэкранах, которые ещё вчера кричали о процентах, выгодах, смыслах, ценностях и специальных предложениях, теперь светились белые проёмы, словно сама городская поверхность внезапно решила признаться, что её главная функция – быть рамой для отсутствия.
На одном из экранов на секунду появилась надпись:
АБСОЛЮТНОЕ НИЧТО
ПУСТОТА ЧЕСТНЕЕ
Надпись исчезла так быстро, что Алексей не был уверен, видел ли её на самом деле.
Он прищурился. Экран снова был чист.
Телефон на столе ожил.
На дисплее высветилось имя человека, которому в системе не требовалось имя. Такие люди обычно обозначались функцией, как древние боги или опасные лекарства.
Алексей нажал приём.
– Слушаю.
– Нам нужно заключение, – сказал голос. – К утру. Простое, ясное, без ваших любимых метафизических выкрутасов. Что это?
Алексей посмотрел на белый экран за окном.
– Пока не знаю.
На том конце провода помолчали. Потом голос стал суше.
– Тогда узнай. И быстро. Если это протест, мы его локализуем. Если это диверсия, мы её вскроем. Если это чей-то маркетинг, мы купим. Но если это что-то четвёртое, мне нужен язык, на котором это можно будет отменить.
Связь оборвалась.
Алексей медленно положил телефон на стол.
Ему вдруг стало ясно, что проблема не в странной партии и не в пустых билбордах. Проблема была глубже: в общественном пространстве возникло нечто, для чего у системы не оказалось слов. А когда у системы нет слов, она впервые начинает подозревать, что её власть держалась не на контроле, а на словаре.
Он снова посмотрел вниз.
У одного из экранов стояла девушка в офисном костюме и плакала. Не истерически, не демонстративно, а тихо и почти с облегчением, словно ей только что разрешили не продолжать давно проваленный разговор с собственной жизнью.
Рядом с ней стоял подросток с фиолетовыми наушниками и выражением лица, в котором неожиданно для его возраста было больше понимания, чем у большинства национальных аналитических центров. Чуть поодаль застыл мужчина в дорогом пальто, похожий на человека, который тридцать лет подряд голосовал за стабильность, а теперь впервые увидел её настоящее лицо – белое, ровное и пустое.
Они смотрели на экран молча.
И Алексей с неожиданной завистью понял, что у них уже есть то, чего нет у него.
Они не понимали происходящее, но уже позволили ему случиться.
А он всё ещё пытался превратить это в задачу.
За окном сгущался вечер. Город начинал светиться витринами, офисами, сервисами, дорожными линиями, интерфейсами, рекламными фасадами и прочими доказательствами того, что цивилизация не спит лишь потому, что боится увидеть себя без подсветки.
И среди всего этого сияния белые экраны выглядели особенно спокойно.
Так спокойно обычно выглядит только то, что уже победило, но пока не считает нужным сообщать об этом вслух.
Глава 2. Молчание громче слов
На следующее утро Алексей Вниманский проснулся с неприятным ощущением, будто ночью кто-то аккуратно переставил мебель не в квартире, а у него в голове.
Снаружи всё выглядело как обычно. Световая штора сама разошлась по краям, впуская в спальню деликатно дозированное утро. На стене ожил экран климатической системы и сообщил, что воздух в помещении соответствует рекомендованному уровню ясности. Кофемодуль на кухне уже приготовил напиток с тем процентом горечи, который считался оптимальным для человека его возраста, статуса и уровня когнитивной нагрузки. Даже зеркало в ванной, сканируя лицо, предложило стандартный набор утешений: уровень усталости допустим, индекс напряжения управляем, эмоциональная стабильность в пределах профессиональной нормы.
Проблема состояла в том, что всё это впервые не производило на Алексея никакого впечатления.
Обычно человек не замечает фальши не потому, что она хорошо скрыта, а потому, что привык считать её фоном собственной жизни. Но когда где-то рядом уже поселилась настоящая пустота, все прежние декорации начинают выглядеть подозрительно старательными.
Пока он пил кофе, на стеновом экране беззвучно текла утренняя новостная лента. Центральные студии, аналитические платформы, потоки экспертных комментариев – всё работало на пределе дисциплины. Система делала то, что умеет лучше всего: производила интерпретации быстрее, чем событие успевало стать опытом.
Заголовки сменяли друг друга с нервной энергией человека, который слишком много говорит, лишь бы не осталось времени подумать.
ФЕНОМЕН “АБСОЛЮТНОГО НИЧТО” ИМЕЕТ ПРИЗНАКИ ВЫСОКООРГАНИЗОВАННОЙ СЕТЕВОЙ КАМПАНИИ
ЭКСПЕРТЫ НЕ ИСКЛЮЧАЮТ КООРДИНАЦИЮ ИЗВНЕ
ПУСТЫЕ БИЛБОРДЫ КАК НОВАЯ ФОРМА МАНИПУЛЯТИВНОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ
ПСИХОЛОГИ ПРЕДУПРЕЖДАЮТ: НЕКОТОРЫЕ ФОРМЫ ТИШИНЫ МОГУТ ВЫЗЫВАТЬ ЗАВИСИМОСТЬ
Последний заголовок был особенно хорош. Он выдавал не только страх, но и уважение.
Вниманский выключил звук, хотя звук и так был выключен. Ему не хотелось, чтобы с утра его уговаривали думать в готовом направлении. Сегодня он и сам не был уверен, в каком направлении ещё существует мысль.
По дороге в Институт стратегической навигации общественного восприятия он впервые заметил, что город стал вести себя двусмысленно. Не в том смысле, что в нём происходило что-то сверхъестественное. Напротив – всё выглядело до боли нормально. Слишком нормально. Как будто реальность почуяла, что за ней наблюдают, и решила изобразить лучшую версию самой себя.
Люди спешили. Кофе продавался. Экраны мигали. Беспилотные маршрутные капсулы бесшумно скользили по магистралям. На перекрёстках стояли регулирующие дроны с лицами, выражающими справедливость в пределах городской лицензии. У входа в здание Платформы гражданского самоощущения уже собралась небольшая очередь из тех, кому срочно нужно было подтвердить, что они по-прежнему являются собой.
Но между всем этим, как скрытый слой интерфейса, уже жил новый ритм. Люди чуть чаще замолкали посреди фразы. Чуть дольше смотрели в никуда. Чуть реже проверяли уведомления. У некоторых на лицах появлялось выражение лёгкой внутренней растерянности, как у туриста, который внезапно понял, что всё время гулял не по городу, а по его сувенирной копии.
В институте Алексея ждали.
Большой зал оперативного анализа был заполнен тем типом напряжения, который возникает, когда умные люди собираются вместе, чтобы коллективно не понимать происходящее, но при этом выглядеть так, будто именно для этого их и обучали. На центральной стене висела проекция инфографики с динамикой общественного отклика. Цветовые графики тревожно ползли вверх, вниз и в стороны, пытаясь придать количественный вид явлению, которое явно считало цифры оскорбительной попыткой упростить его достоинство.
За столом уже сидели руководители секторов: медиамодуляции, электорального моделирования, цифровой дестабилизации, нейролингвистической калибровки и кризисной интерпретации. Лица у всех были одинаково собранные, как будто их ночью выдали на складе служебной ответственности.
На большом экране возник куратор проекта – человек, чьё присутствие в системе было тем плотнее, чем меньше о нём можно было сказать.
– Коллеги, – начал он, – у нас возникла ситуация повышенной смысловой нестабильности. Объект под названием «Абсолютное Ничто» демонстрирует недопустимо высокий уровень общественной притягательности. Наша задача – вернуть явление в рамки управляемой трактовки.
Он сделал паузу и вывел на экран список мер.
– Первый блок. Дискредитация через происхождение. Нам необходимо показать, что никакого “ничто” не существует в чистом виде. За ним всегда кто-то стоит.
– Простите, – подал голос один из аналитиков, сухой человек с чертами лица, напоминавшими запятую, сделанную из усталости. – Но если мы скажем, что за пустотой кто-то стоит, мы автоматически признаем её наличие как политической силы.
Куратор посмотрел на него с той вежливой усталостью, с какой система смотрит на интеллект, когда он мешает работе.
– Если мы этого не скажем, наличие признают без нас.
– Но если за ней никого нет?
– Тогда, – спокойно ответил куратор, – нужно найти того, кто профессионально выглядит достаточно виноватым.
Это всем понравилось. Не как мысль, а как возвращение на знакомую территорию. В любой кризис люди охотно цепляются за старые механизмы не потому, что те эффективны, а потому, что у них приятная эргономика.