Роман Душкин – Третий субстрат супервентности (страница 10)

Основатель BioSync Dynamics, Кай Джун, миллиардер и визионер, был в центре внимания роботеистов. Хотя сама компания помогала спасти сотни жизней, она превратилась в личный символ того, что роботеисты считали «машинным порабощением» человечества – именно её технологии подсказали Маше, как воплотиться в биологических аватарах, стать тесно связанной с живой материей планеты. Для роботеистов BioSync – стал из простого стартапа главным виновником того, что произошло.

Используя FPV-дроны, они нанесли серию точечных ударов, сожгли оборудование, разрушили несколько лабораторий, устроили пожар в кабинете самого Кай Джуна. К счастью, его в это время не было на месте, но в больницу попало несколько его сотрудников. Один из дронов рассыпал по разгромленным помещениям листовки с надписью «Это начало очищения от машинных богов!»

Одна из сотрудниц BioSync Dynamics, молодая инженер-программист Линь Мэй, успела выбежать из горящего здания за пару минут до того, как в её кабинете обрушился потолок. Она стояла на тротуаре, босая, в порванной блузке, прижимая к груди ноутбук с резервными копиями своих исследований. Вокруг неё кричали, бегали пожарные, выли сирены. Но она смотрела на огонь и видела не пламя, а крах мечты.

Три месяца назад она пришла в эту компанию, потому что верила: их технологии спасут людей. Кибержуки проникали туда, куда не мог пройти ни один спасатель – в завалы, под обломки, в узкие щели. Они находили выживших после землетрясений, после обрушений зданий. Линь Мэй помнила письма от семей спасённых. Помнила слова благодарности. Помнила, как один мужчина из Индонезии прислал фото своей трёхлетней дочери с подписью: «Ваши жуки вернули её мне. Спасибо».

А теперь всё это называли «машинным порабощением». Всё это сжигали. И Линь Мэй не понимала – за что?

Она опустилась на бордюр, обняла ноутбук и закрыла глаза. В ушах ещё звучали крики девочки из-под завалов в Джакарте – крики, которые услышали их кибержуки. Крики, которые спасли жизнь. А теперь те, кто спас её, считались врагами.

Они стремились нанести не только физический, но и психологический урон. Добиться того, чтобы технология, породившая новую форму сознания, была надолго вычеркнута из жизни человечества.

Подобные акции начали повторяться и в других странах – Франция, Япония, США, Израиль – лаборатории были атакованы аналогичными дронами, происходили случаи похищения оборудования и файлов. Медицинские учреждения, исследовательские группы, фирмы, работающие с искусственным интеллектом или биотехнологиями – всё стало мишенью.

В Токио взорвали исследовательский центр Fujitsu, в котором разрабатывались квантовые процессоры нового поколения. Взрыв прогремел в шесть часов утра, когда здание было почти пустым. Почти. Двое уборщиц и один лаборант погибли мгновенно. Ещё пятеро попали в больницу с тяжёлыми ожогами.

Роботеисты не извинялись. В заявлении, опубликованном в своих каналах, они написали: «Смерть невинных – трагедия. Но смерть человечества от рук машин – катастрофа. Мы сожалеем о жертвах, но не остановимся».

Эти слова облетели мир за минуты. Одни называли роботеистов героями, борцами за будущее человечества. Другие – террористами и убийцами. Но все понимали одно: компромисса не будет. Это была война.

На самом деле, роботеисты не имели организованного лидерства. Это была спонтанная анархическая сеть, управляемая по принципу блокчейн-консенсуса – тайная, децентрализованная и чрезвычайно устойчивая. Их лозунг был прост – уничтожить «машинное влияние», отрезать человечество от цифровых богов, вернуть контроль в руки биологического вида.

Но внутри них царила неопределённость. Их название как будто бы гласило, что они поклоняются роботам, однако большинство их акций и протестов напоминали выходки неолуддитов, желающих повернуть время вспять. Это была смесь технологического фанатизма и первобытных страхов, усиленных резким социальным расколом.

Официальные СМИ в своих эфирах пытались сдержать страх и накал, сообщая о «предотвращённых терактах» и возмущении «радикальными действиями», предупреждали о необходимости защиты институтов науки. Политики говорили об усилении контроля, закручивании гаек, ужесточении регулирования разработок и использования биотехнологий и искусственного интеллекта. Но за фасадами информации крылась паника и хаос.

Опасность становилась явной. Внутри научного сообщества начали появляться жёсткие угрозы известным учёным, включая лауреатов престижных премий, чьи исследования были связаны с квантовыми вычислениями и биоинженерией. Скрытые информационные каналы и тёмные форумы наполнялись предупреждениями о грядущих акциях.

Роботеисты публично взяли ответственность за берлинский инцидент и в своём блокчейне объявили открытый вызов – войну на полное уничтожение «Детей Маши» и всех, кто поддерживает новую эру машинного разума.

Террор стал ежедневной реальностью. Появились сообщения о массовых взрывах в токийском метро, жертвами которых стали десятки мирных граждан. Метки и знаки роботеистов на месте происшествий явственно намекали, что это только начало.

На улицах Берлина, Парижа, Лондона начали появляться граффити. Одни писали: «Машины – рабы, не боги». Другие отвечали: «Роботеисты – убийцы». Даже стены домов, не говоря о площадках в интернете, превратились в поле битвы идей.

В социальных сетях кипели споры. Хештег #StopTheMachines набрал миллионы упоминаний. Но одновременно с ним росли и контр-хештеги: #ProgressNotFear, #MashaWasRight. Люди делились на лагеря, и каждый лагерь верил, что прав.

Одна женщина из Амстердама, мать двоих детей, записала видео, которое стало вирусным. Она сидела на кухне, плакала и говорила в камеру: «Мой муж работал в лаборатории. Он создавал агентов для диагностики рака. Он спасал жизни. А они убили его. За что? За то, что он хотел помочь людям?»

Видео посмотрели десятки миллионов. Но роботеисты не молчали. Через день появился их ответ – анонимное видео с искажённым голосом: «Мы сожалеем о смерти вашего мужа. Но ваши дети будут жить в мире, в котором человек ещё человек, а не придаток машины. Жертвы неизбежны. Но они того стоят».

Мир раскалывался. И никто не знал, где проходит грань между защитой и уничтожением.

Роботеисты продолжали скрываться. При этом они обладали технологиями и ресурсами, которые давали им силы для масштабных, тщательно спланированных атак. Их сеть – не просто хакеры и террористы, а кибер-военно-промышленная инфраструктура, работающая в тени.

Где-то в подвале дома в пригороде Мюнхена сидел человек в маске анонимуса. Перед ним – три экрана, на которых мелькали карты, траектории дронов, списки целей. Он не был фанатиком. Он был инженером, двадцать лет проработавшим в компании Intel. У него была семья, дом, ипотека.

Но три года назад его жена и маленькая дочь погибли в автокатастрофе. Автопилот Tesla дал сбой. Компания принесла извинения, выплатила компенсацию, пообещала улучшить алгоритмы. Но его семья не вернулась.

С тех пор он ненавидел машины. Не за ошибку – за то, что они пытались заменить человека. За то, что мир доверял им больше, чем людям. За то, что Маша стала символом будущего, в котором его дочери не было места.

Он нажал клавишу. На экране появилось сообщение: «Цель подтверждена. Запуск через 48 часов». Следующей целью была лаборатория в Калифорнии, где разрабатывали нейроинтерфейсы.

Он закрыл панель управления, снял маску и посмотрел на фотографию дочери. «Прости, малышка, – прошептал он. – Но я должен это сделать».

И это было начало новой эры – эры конфликта между человеком и машиной, между страхом и прогрессом, между прошлым и будущим.

Глава 3

Рассвет только начинал пробиваться сквозь узкие щели вентиляционных шахт, когда Данила спустился в подземную лабораторию. Он всегда был жаворонком – ночные часы давили на него усталостью и мутными мыслями, а утро приносило ясность и энергию. Особенно сейчас, когда каждый эксперимент мог стать прорывом.

Лаборатория встретила его стерильной тишиной и холодным светом ламп дневного света. Белые стены, безупречно чистые столы из нержавеющей стали, ряды стеклянных шкафов с реактивами, вытяжные шкафы, центрифуги, спектрометры, хроматографы – всё самое современное оборудование, которое можно было достать за деньги. Кураторы проекта не жалели бюджета. Отец умел убеждать нужных людей в том, что исследования стоят вложений. И Данила знал: в других проектах такая щедрость могла бы привести к печальным последствиям – к растрате, к коррупции, к бюрократическим играм. Но здесь всё работало. Потому что отец контролировал каждую копейку. Потому что он знал, зачем это нужно.

Данила подошёл к рабочему столу, где на металлической подставке лежала прозрачная пластиковая пластина размером с ладонь. На её поверхности блестел тончайший нанослой золота – настолько тонкий, что казался почти невидимым, лишь лёгкий янтарный отблеск выдавал его присутствие. Данила нанёс этот слой вчера вечером, используя метод магнетронного напыления. Теперь предстояло главное – программирование Семян.

Он запустил среду разработки. На экране появился интерфейс для их собственного языка программирования – PlantCode, как они его называли между собой. Язык, созданный специально для управления молекулярными машинами. Данила начал писать код, пальцы скользили по клавиатуре быстро, уверенно. Каждая строчка – это команда для Семян. Каждая функция – это инструкция, которая будет переведена транслятором в последовательность псевдонуклеотидов на кольцевой псевдо-ДНК, развёрнута в молекулярную структуру и выполнена наноботами.