Роман Душкин – Семена. Второе лето (страница 3)

Отец сказал:

– Я уже поднял на уши руководство твоего университета. Через несколько дней будет заседание комиссии по этике, на котором будет рассматриваться то, что произошло.

– А что произошло?

– Судя по кадрам видеонаблюдения, у тебя случился эпилептический приступ прямо на экзамене. Преподаватель говорит, что это произошло внезапно. Но у меня есть резонные предположения, что что-то тут не то. Особенно, с учётом моих сведений об этом человеке. И есть ещё пара вопросов уже к самому университету.

– Какие?

– В их медчасти должны чётко знать, что делать в таких случаях. Конкретно относительно тебя у них есть протокол действий. Они не должны были вызывать скорую помощь. Это раз. А два – они не должны были глушить сигналы в аудитории, в которой сдаёт экзамен студент с особыми потребностями, обучающийся по персональной образовательной программе. Именно поэтому Аурелия смогла передать нам сигнал только после того, как тебя вынесли из аудитории.

– А она передала вам сигнал?

– Естественно. Она получила информацию о твоём состоянии через Bluetooth от браслета, но не могла достучаться ни до меня, ни до мамы, ни до кого бы то ни было. Но как только смогла, сразу же отправила. Но пока мы реагировали, тебя уже увезли в больницу и накачали реланиумом. Хотя никаких показаний для этого не было. И, более того, Аурелия связалась с искином больницы и передала ему полную информацию о том, что с тобой в таких случаях делать, однако они не приняли это во внимание. Они же врачи, лучше всё знают. Первый раз с тобой столкнулись, но знают лучше тех, кто уже двадцать лет с тобой живёт.

– Мне интересно, как я сдал экзамен.

– Никак. В ведомости поставлена неявка, хотя преподаватель сдал твои экзаменационные листы. Это очень странно даже с чисто логической точки зрения – листы есть, а студента как бы и не было. Но это реально очень странный человек. Ему хватило ума сдать листы, но не хватило ума поставить в ведомость хотя бы «неуд». Теперь он поставил и себя, и университет в очень необычное положение. Но, как я сказал, комиссия по этике будет через пару дней. Уверен, что на ней мы услышим доводы преподавателя.

– А что в листах?

– Ничего особенного. Ты отвечал на вопросы о транскрипции и о расчёте молекулярной массы белка. В листах всё написано корректно, насколько мне позволяют судить мои собственные познания в биоинформатике.

В моей памяти как будто бы что-то зашевелилось. Хотя я не мог быть уверен в том, что это какие-то обрывки воспоминаний, а не конфабуляции, которыми «интерпретатор» в моей голове заполняет обнаруженные лакуны в восприятии.

Вскоре мы доехали до дома. К этому времени я уже окончательно пришёл в себя, хотя в голове всё ещё была пустота. Скорее всего, это состояние продлится ещё сутки, так что я просто завалился на диван у себя в комнате, как будто бы в больнице я не належался в течение двух дней.

Мама продолжала хлопотать около меня, потом убедилась, что я пришёл в себя, поэтому расположилась рядом со мной в кресле и стала что-то читать в своём смартфоне.

Через некоторое время я спросил:

– Мам, как думаешь, что задумал отец с этой комиссией по этике?

– Вообще, это полное безобразие, – сказала она, даже воскликнула. – То, что случилось, в принципе недопустимо. У меня есть интуитивные подозрения, что твой преподаватель спровоцировал приступ, и если этому будут найдены объективные подтверждения, это будет иметь самые серьёзные последствия. Тем более, что он прекрасно знал, кто ты и какие у тебя особенности, а, стало быть, действовал с полным осознанием последствий. Но последствия будут у него, причём самые строгие.

Я знал, что мама у меня очень серьёзная женщина, которая добивается поставленных целей, идя к ним, не отступая ни на шаг. И иногда отцу приходилось её сдерживать, чтобы этот её «такой характер» по выражению моего деда, не приводил к чему-то совершенно непредсказуемому. А ещё она на интуитивном уровне чувствовала то, что происходит, и часто предсказывала события, про которые никто бы не мог сказать ничего конкретного. Отец называл её «человек-рентген», поскольку она видит людей насквозь, и он часто просил её присутствовать на его деловых встречах, чтобы оценить контрагентов и их намерения. Потом они часто вместе смеялись, что это похоже на то, как в древние времена правители сажали за ширму доверенную женщину, которая слушала голоса послов и чужестранцев, а потом разъясняла их скрытые мотивы.

Но именно эти способности моих родителей и позволили им победить мой недуг в детстве, когда они столкнулись с генетически-обусловленной формой эпилептического синдрома, с одной из самых тяжёлых форм, которая только была описана в литературе. Интуиция матери и ум отца, а также их общая целеустремлённость помогли мне вырасти.

– И всё же, – продолжил я, – что по поводу комиссии по этике? Для чего всё это?

– Я думаю, что отец хочет освободить тебя от необходимости снова сдавать этот экзамен. Но не знаю, для чего тут именно комиссия по этике, так как обычно для этого просто пишут апелляцию, и твои экзаменационные листы проверяют на кафедре силами другого преподавателя или собранной для этого комиссии. Поскольку этот придурок твои листы всё же сдал, я бы сделала именно так. Мы с отцом видели твои ответы, он сказал, что ошибок там нет. Ну он тебе говорил уже.

Я задумался. Комиссия по этике собирается для того, чтобы выявить и обсудить неэтичное поведение в стенах университета. Очевидно, что в этом случае речь идёт о неэтичном поведении преподавателя, который по гипотезе моих родителей спровоцировал у меня приступ. Действительно, приступы у меня просто так не случаются, необходим серьёзнейший эмоциональный надрыв. В прошлый раз это было летом прошлого года, когда я делал доклад по генетике в компании отца перед проектной группой «Семена». И вот теперь.

Мама заметила:

– Ну я рекомендую тебе просто дождаться этого и посмотреть, что там будет происходить. Твой отец ничего просто так не делает, и твоя задача здесь заключается в том, чтобы выявить его намерения и цели, а также понять, как он это планирует и достигает. Обрати внимание на то, что он любит встраивать планы внутрь планов и вплетать интриги внутри интриг. И часто это делается для достижения долгосрочных целей. Послезавтра пройдёт комиссия по этике, но её результаты он планирует использовать года через два. Кто знает, что он задумал. Так что сиди, смотри и впитывай. А заодно учись у него.

Глава 2

Я валялся на своём диване и вспоминал, что произошло с прошлого лета и окончания моих активных работ над проектом «Семена». Отец был прав, когда говорил, что у меня не хватит времени и сил на работы. Когда начались занятия в университете, мне пришлось с головой погрузиться в учёбу, и только иногда на выходных я мог позволить себе отвлечься на какие-то дела по проекту, хотя размышлял и планировал я каждый день. Также я сгружал Аурелии свои мысли, а она сообщала мне о том, как идут работы в лаборатории у Василисы.

Прошлым летом мы закончили на том, что получили результаты генерации молекул псевдонуклеотидов на квантовом компьютере, который мне предоставили в ОИЯИ. У меня было 20 вариантов, из которых мне надо было отобрать 3, чтобы взять их в качестве алфавита для генетического кода наноботов в моём проекте. Это дало бы мне 27 комбинаций для кодирования аминокислот при помощи триплетов – вполне достаточно для двадцати пяти аминокислот, старт- и стоп-кодона. Аминокислоты предполагались тоже другими, не как в белках живых организмов, чтобы повысить уровень несовместимости наноботов с биологией Земли. Ну и комплементарность псевдонуклеотидов самих с собой, а также тройная цепочка генетического кода предполагали нулевую возможность для мутаций, что как будто бы исключало старт генетического алгоритма и начало конкуренции наноботов с жизнью. Концептуально всё выглядело неплохо.

Тогда у меня на руках был толстый отчёт, в котором были описаны физические и химические свойства сгенерированных молекул, и необходимо было провести большое количество лабораторных исследований, чтобы из 20 молекул отобрать 3. Мы с Василисой начали было это делать, но упёрлись в то, что у нас не было технологии изготовления молекул. Отец тогда сказал, что технология химического производства – это очень важно для выхода на «мокрые» эксперименты. А описания технологии у меня и не было. Василиса смогла тогда сгенерировать одну молекулу на базе индола, но технология оказалась очень грязной и дорогой, так что первым шагом надо было подготовить двадцать технологических карт. Именно на этой задаче и я вернулся в университет.

Я поставил задачу Аурелии собрать и суммаризировать для меня информацию о том, как разрабатывается технология химического производства, но оказалось, что общего алгоритма нет, и в каждом конкретном случае требуется этакое слияние теоретического осмысления проблемы учёным-химиком и одновременное проведение многочисленных экспериментов в лаборатории. А меня захлестнул вал университетских активностей, так что я даже не каждые выходные мог позволить себе приезжать в лабораторию к Василисе.

В моём случае разработка технологии сводилась к нескольким важным стадиям. И я в сентябре прошлого года застрял на первой – научные исследования и разработка. У меня было двадцать химических формул, для которых я с помощью старших коллег составил систематические названия. Несмотря на то, что формулы были не такие уж и большие, всего-то не более двух – трёх десятков атомов каждая, но названия получились очень громоздкими. Однако даже это позволило мне разбить эти вещества на три группы, как и рекомендовала Василиса. Наша с ней первоначальная гипотеза о том, что все эти молекулы можно будет сделать на основе трёх – пяти основ, как мне показалось, получила подтверждение. У меня вышло, что есть группа алифатических молекул, а есть более обширная группа ароматических. Вторую группу я разбил на три подгруппы: производные бензола, пиррола и индола. Последняя ароматическая основа, как ни странно, является как бы совмещением первых двух. Хотя, если подумать… Ну что тут может быть странного?