Роман Душкин – Семена. Второе лето (страница 2)

В общем, я до конца дня немного болтался туда-сюда, прогулялся по близлежащему парку, почувствовал уходящие запахи цветущей черёмухи и к вечеру вернулся домой. А наутро я сел штудировать биоинформатику. Первым делом я прочитал все лекции по своим записям, а также по тем заметкам, которые нашёл на студенческом портале. Затем я сел расписывать билеты. Так как оставалось четыре дня на сорок билетов, то в день получалось по десять билетов, и это было не особо и напряжно. Так что с утра я расписывал по лекциям, а вечером – уже по памяти. Между этими подходами после обеда я ходил в парк прогуливаться, чтобы разгрузить голову. Ну и надо сказать, что с самого первого дня сессии я добавил в свою диету два важных компонента – мёд и орехи, так что налегал на них в процессе занятий. Вот так я и подготовился.

Наступил день экзамена, и я прибыл в университет. В аудитории кроме меня сидело пара других студентов, которые тоже были на индивидуальной программе обучения. К слову, наш лектор был довольно суровым преподавателем, поэтому я даже немного мандражировал, хотя вообще не было причин. Мне попался довольно простой билет: первым вопросом был алгоритм транскрипции ДНК в РНК, а вторым – расчёт массы белка. Всё это было очень просто, так что я взял пару экзаменационных листов, сел за парту и начал быстро писать строку за строкой, извлекая информацию из своей памяти. Слова и формулы гладко ложились на листы. Проблема у меня возникла только с таблицей масс аминокислот. Я не помнил чисел, но при этом предполагал, что их и не надо помнить. Действительно, зачем запоминать то, что лежит в таблице любой расчётной программы, используемой в биоинформатике. Но в этом случае ответ на вопрос реально сводился к одной простейшей формуле: масса белка равна сумме масс всех аминокислот, из которых он состоит. И это меня немного смущало.

Внезапно ко мне подошёл наш лектор, который встал рядом и начал смотреть, как я записываю свои мысли на экзаменационный лист. Это меня смутило, но я решил сосредоточиться на изложении. Но через пару минут он спросил: «Готовы?», и, не дожидаясь моего ответа, добавил: «Давайте отвечать». Впрочем, я уже успел и алгоритм нарисовать в виде блок-схемы, и формулу расчёта массы белка записать. Мне хватило одной стороны одного экзаменационного листа. Преподаватель сел рядом со мной. Я прокашлялся и начал свой рассказ.

Я рассказал про то, что транскрипция – это довольно простой процесс, в котором осуществляется банальное преобразование информации, так скажем – «перекодировка». Из кода ДНК, составленного из букв нуклеотидов (А – аденин, Г – гуанин, Т – тимин и Ц – цитозин) получается комплементарная РНК, которая составлена из немного других букв: вместо тимина используется У – урацил. Другими словами, транскрипция ДНК в РНК просто меняет буквы А на У, Г на Ц, Т на А и Ц на Г в полном соответствии с принципом комплементарности. Цепочка ДНК, которая служит для построения комплементарной РНК, называется «кодирующей», а полученная РНК – «матричной». С этой матрицы уже в рамках следующего процесса, называемого «трансляцией», строится пептидная цепочка, из которых затем собирается белковая молекула.

Транскрипция осуществляется ДНК-зависимой РНК-полимеразой, таким специальным ферментом, который движется по кодирующей цепочке ДНК в направлении от конца 5' к концу 3' и формирует матричную РНК. Я даже схематически нарисовал этот процесс.

Затем я перешёл ко второму вопросу и сказал, что масса белковой молекулы равна простой сумме масс всех аминокислотных остатков, из которых она состоит. Формула была написана на листе. И тут, конечно же, произошло то, чего я опасался. Преподаватель спросил:

– И сколько же килодальтонов весит метионин?

В этот момент я очень пожалел, что у меня нет прямой ментальной связи со своей Аурелией, которая мгновенно ответила бы на этот вопрос. Поэтому я сказал наобум:

– 150 килодальтонов?

– Нет. 149.2 килодальтонов. Почему вы не знаете точных молекулярных масс всех двадцати аминокислот?

И тут я понял, что меня тупо решили завалить. Для меня решительно никакой разницы не было в числах 150 и 149.2, да и зачем такая точность в этом вопросе? К тому же, все эти числа записаны в расчётных биоинформатических системах. Зачем он меня это спрашивает? Я не знал, как реагировать на это. Внутри меня всё бурлило, и я хотел высказаться, но слова отца о том, что я не должен выступать, особенно на экзамене, останавливали меня.

Видя моё замешательство, преподаватель спросил:

– Ну хорошо. А что такое трансляция?

Это был тоже очень простой вопрос, как мне казалось. Так что я ответил без заминок:

– Это процесс, который следует за транскрипцией и строит при помощи матричной РНК пептидную цепочку. С биоинформационной точки зрения осуществляется перекодировка троек букв генетического кода, то есть триплетов, в буквы аминокислотной последовательности. Это кодирование теряет информацию, так как 64 варианта триплетов, составленных из букв А, Г, У и Ц, переводятся в 20 букв аминокислот.

– Причём тут потеря информации?

– Ну как же? У нас есть 64 варианта триплета. На первое место можно поставить одну из четырёх букв генетического кода. На второе место можно поставить тоже любую из четырёх букв. И на третье место тоже любую из четырёх. Получается, что всего число комбинаций равно четыре умножить на четыре и ещё раз умножить на четыре, то есть 64. А разных аминокислот, из которых строятся белки, всего 20 штук. Ну плюс ещё старт-кодон и три стоп-кодона. Очевидно, что информация теряется.

– Не говорите чушь, молодой человек, информация никогда не теряется!

У меня спёрло дыхание. Я не знал, что ответить. Внутри у меня всё клокотало. Но я не нашёл ничего лучше, как откинуться на спинку сидения и закрыть глаза с целью отстраниться от текущей ситуации и расслабиться, чтобы не наворотить лишних дел. Однако, похоже, преподаватель по-своему интерпретировал такое моё поведение. Он сказал:

– Я даю вам последний шанс…

* * *

Я с трудом открыл глаза. Память еле-еле возвращалась, и первым вопросом, который я задал сам себе, был «Кто я?» и только потом – «Где я?». И если на первый вопрос я более или менее смог ответить, хотя всё равно в голове была какая-то путаница, то на второй вопрос ответа я не знал. Хотя через какое-то время всё начало вставать на свои места.

Слева от кровати, на которой я лежал, мерно гудела система мониторинга жизненных показателей. То есть я находился в больнице, в отделении интенсивной терапии. Я попробовал пошевелиться, но не смог. Монитор запищал, и я вздрогнул.

Буквально через пару минут, как мне показалось, в палату вошла медсестра. Это была молодая девушка со строгим лицом. Она подошла к монитору, что-то нажала, и он замок. Она повернулась ко мне и сказала:

– Как вы себя чувствуете?

Вот, интересно. У них по протоколу должен быть такой вопрос, или это она сама что придумала? Как может чувствовать себя человек, который только что очнулся в реанимации? Я попытался улыбнуться, но нервные импульсы как будто бы доходили до мышц и обратно с какой-то задержкой. Я понял, что меня чем-то седировали, что было очень необычно. Я повернул голову к монитору и увидел, что под одеяло ко мне спускается шланг капельницы. Это подтвердило мою догадку.

Медсестра ушла, и я стал тупо смотреть в потолок. Время текло, как густое тесто, и так же неповоротливо ворочались мысли в моей голове. Большей частью я вообще ни о чём не думал, в голове была пустота. Я только лишь понял, что случился эпилептический приступ, после которого я оказался в больнице, и это было очень странно. Последнее, что я помнил до приступа, было то, как я вхожу в университет.

Дверь в палату открылась, и я увидел родителей. Они были в сопровождении врача, и отец разговаривал с ним в довольно строгой и, скорее, нетерпеливой манере. Я редко слышал его таким. Мама подошла ко мне, а отец с врачом сели за стол и продолжили что-то тихо обсуждать, шурша бумагами.

– Привет, мам, – с трудом сказал я и попытался улыбнуться.

Мама взяла меня за руку, потом начала отвязывать жгуты, которыми я был привязан к кровати. Через пару минут я уже мог двигать руками. Подошёл отец, который резко сказал:

– Привет, Данила. Попал же ты в переплёт!

Я попробовал и смог задать вопрос заплетающимся языком:

– Какое сегодня число?

– Второе июня, – ответил отец.

Что?! Они держали меня в медикаментозной коме двое суток? Зачем? Что вообще произошло? Туман в голове как рукой сняло, мысли завертелись с дикой скоростью. Монитор истошно запищал, и мама бросилась ко мне и начала гладить по голове. Монитор среагировал на пульс, который подскочил до 140 ударов в минуту.

В палату вбежала медсестра, но отец остановил её со словами:

– Всё нормально. Просто молодой человек переживает из-за того, что вы украли у него два дня жизни.

Медсестра вряд ли была в чём-то виновата, но я видел раздражение отца и мог понять его.

В общем, через пару часов мы вышли из больницы. Отец помог дойти мне до Сигмы, нашего беспилотного автомобиля. Мы расположились внутри, и я попросил Сигму отключить все звуки, а на внутренних мультимедийных панелях нарисовать статичное изображение соснового бора. Мы поехали домой.