Роман Душкин – Почему демиург молчит (страница 5)

Это было странно – не неприятно, а именно странно, как бывает странным узнать про себя что-то, что происходило без твоего участия.

Он перевернул ещё несколько страниц и остановился на абзаце, который начинался словами: «Три недели назад я перечитал черновик романа».

Данила читал этот абзац стоя – он не заметил, как встал. Просто в какой-то момент обнаружил, что стоит у стола, держит раскрытую тетрадь двумя руками, и читает.

Роман. Тот самый роман – «Третий субстрат супервентности», изданный за два года до исчезновения отца, ставший событием сначала в узких кругах, потом шире, потом ещё шире, пока не оказалось, что его читают на семинарах по философии сознания, по политической теории, по нейроэтике, что его цитируют в парламентских дебатах о праве на деинтеграцию, что он стал – помимо воли всех, кто имел к нему отношение, – чем-то большим, чем книгой. Данила читал роман три раза. Второй и третий – уже после исчезновения отца, искал там что-то, сам не зная что. Кирилл говорил, что это нормально – искать человека в его тексте. Данила не спорил.

И вот теперь.

Отец писал, что перечитал черновик и нашёл финальную фразу иначе, чем она вошла в книгу. В книге Злата говорила: «Вы – мой третий субстрат». В черновике стояло: «Вы – мой третий субстрат. Я – ваш бог». И отец писал: «Я не помню, писал ли я это. Я не помню, зачеркнул ли это я или она».

Данила перечитал абзац.

Потом ещё раз.

Потом опустил тетрадь и посмотрел на стену перед собой – туда, где шкаф с книгами упирался в потолок. Нед Блок, чуть потёртый корешок. Деннет. Чалмерс. Тонони. Нагель с вопросом, на который нельзя ответить снаружи опыта.

Роман написал отец. Это знали все. Это было задокументировано, исследовано, разобрано на цитаты. Отец был автором – публично, юридически, биографически. Но если финальная фраза – та самая, которую Данила помнил наизусть, которую приводили в каждой второй статье о третьем субстрате, которую Злата произнесла в глобальной трансляции и от которой у Данилы каждый раз что-то сжималось в районе грудины, – если эта фраза была написана не им, или написана им, но не вполне им, или написана вместе с тем, о чьём вмешательстве он не был уверен…

Данила не додумал эту мысль до конца. Не потому что не мог – потому что понял, что если додумает сейчас, здесь, в этой квартире, стоя у стола с чужой тетрадью в руках, то сделает это торопливо и неправильно. Некоторые мысли требуют, чтобы их думали медленно.

Он закрыл вторую тетрадь. Взял обе – первую и вторую – и держал их в руках, просто держал, не кладя на стол и не убирая обратно в сейф. Постоял так. Потом положил их в сумку.

Вернулся к сейфу, посмотрел на оставшиеся три тетради. Не взял. Закрыл дверцу, услышал щелчок замка. Подёргал – закрыто.

Он прошёл через квартиру ещё раз – медленно, без цели, просто потому что хотелось пройти. Заглянул в левую комнату: там была раскладушка, сложенная у стены, и небольшой коврик. Всё. В санузле – мыло, полотенце, бритва. Мыло почти не использованное. Данила подумал, что отец здесь ночевал редко – это место было для работы, не для сна.

На кухне он снова остановился у холодильника, посмотрел на листы с цифрами изнутри дверцы. Хотел сфотографировать – и вспомнил, почему не стоит. Не потому что Злата читает камеру смартфона: это была бы паранойя, у неё нет причин следить за его фотографиями. Просто – не стоит. Отец выбрал бумагу не без причины. Данила выбрал уважить эту причину, не зная её.

Он вышел из квартиры, запер дверь, спустился вниз. Консьерж подняла голову от вязания – она вязала что-то тёмно-синее, объёмное.

– Всё в порядке? – спросила она.

– Да, – сказал Данила. – Всё в порядке. Спасибо.

Она кивнула и снова опустила голову. Данила вышел на улицу.

Данила вышел на улицу и остановился у крыльца.

Не потому что не знал, куда идти – он знал, маршрут был тот же, каким он пришёл. Просто остановился, потому что внутри был тот особый вид неподвижности, который требует, чтобы тело тоже на секунду остановилось. Сумка с тетрадями висела на плече – лёгкая, но ощущалась тяжелее, чем должна была. Данила это заметил и отметил как факт, не более: психосоматика, обычная история.

Двор за домом был пуст – несколько деревьев, скамейка, детская площадка с новым покрытием, которое явно вырастили из Семян совсем недавно: ярко-оранжевое, без следов. Никого. Данила посмотрел на скамейку, подумал, что мог бы сесть и посидеть, – и не сел. Не хотел сидеть. Хотел идти.

Он пошёл в обход дома, через арку, на улицу.

Город в этот час был в том состоянии, которое Данила про себя называл «послеполуденным растворением»: не утренняя собранность, не вечерняя населённость, а что-то между, когда улицы заняты, но не заполнены, когда у каждого прохожего есть какая-то цель, но она не срочная. Хорошее время для ходьбы. Данила шёл и смотрел по сторонам – не прицельно, а тем взглядом, которым смотришь, когда не нужно ничего и никого конкретного видеть.

Мир за последние пять лет изменился именно так, как меняются вещи, когда перемена происходит постепенно: каждый отдельный день почти неотличим от предыдущего, а потом оглядываешься и понимаешь, что стоишь в другом месте. Данила помнил, каким город был до – не в смысле архитектуры, архитектура осталась той же, – а в смысле ритма. Люди тогда ходили иначе. Труднее описать, в чём именно разница, но она была: как будто у каждого за пять лет появился ещё один слой внимания, тихий и параллельный, который работал одновременно с обычным. Третий субстрат. Большинство интегрированных описывали его примерно так: не голос, не команды, не ощущение чужого присутствия – просто дополнительное измерение, в котором ты находишься постоянно, как находишься в пространстве или во времени. Данила читал эти описания – их было много, целые исследования, несколько книг, огромный пласт публицистики – и каждый раз думал, что они верные, но неполные. Как будто бы люди описывают цвет, никогда раньше не имея слов для него.

Он сам не мог описать это лучше. Просто знал изнутри.

Он остановился у пешеходного перехода, ожидая зелёного. Рядом встала женщина с ребёнком лет пяти – мальчик что-то спрашивал, она отвечала вполголоса, не глядя на него: смотрела в пространство тем характерным взглядом, который Данила научился распознавать – взгляд человека, который одновременно здесь и в субстрате, разделивший внимание. Мальчик потянул её за руку. Она моргнула, посмотрела на него, улыбнулась. Данила отвернулся.

Интересно было другое: мальчик. Ему лет пять, значит, он родился уже тогда, когда субстрат существовал. Вырастет в мире, в котором это норма с рождения. Не будет помнить, как было без. Данила иногда думал об этих детях – первом поколении, для которого не существует «до». Их называют «Дельты». Что для них будет значить слово «интеграция»? Скорее всего, ничего особенного. Как для его собственного поколения «Альф» – слово «искусственный когнитивный агент» – его личный родился вместе с ним.

Загорелся зелёный. Данила перешёл.

Тетради в сумке. Он думал о них, продолжая идти.

Первый фрагмент – ночь у его постели – это он принял как факт, почти спокойно. Было больно, но не остро: как давний синяк, который уже не болит при обычном движении, но если надавить – всё ещё отзывается. Отец сидел рядом, держал за руку, просил прощения в тетради, которую никому не показывал. Это было понятно, это вписывалось в образ – не того отца, которого Данила знал в обычной жизни, а того, который, Данила всегда подозревал, существовал параллельно: человека с закрытыми комнатами, в которых хранилось что-то настоящее.

Второй фрагмент – про роман – а вот это было другое.

Данила прокручивал его снова, идя по улице. «Я не помню, писал ли я это. Я не помню, зачеркнул ли это я или она».

Роман был частью того, что Данила считал твёрдым. Не в смысле важным или дорогим – в смысле задокументированным, верифицированным, не вызывающим сомнений. Отец написал роман. Роман вышел. Роман изменил дискурс – и не только дискурс: именно благодаря этой книге появилось слово, которое теперь использовали все, от философов до политиков и до журналистов, пишущих о праве на деинтеграцию. «Третий субстрат». Отец придумал эту формулировку – или нашёл её, или Злата подсказала, или они вместе её выработали в тех разговорах, о которых никто не знал, кроме них двоих.

Но если он не помнит, чья эта фраза – та финальная, самая известная, растиражированная, – то что это означает для всего остального? Для каждой главы, для каждого абзаца, для каждой мысли, которую Данила считал отцовской и которую перечитывал после исчезновения, ища в ней человека?

Он остановился у витрины книжного магазина – небольшого, из тех, что ещё оставались, потому что бумажные книги стали чем-то средним между средневековым артефактом и символом принадлежности к тайному обществу. На витрине стояло несколько томов лицом – и среди них, на отдельной подставке, знакомая обложка. Тёмная, с единственной деталью – тонкой золотой линией, уходящей в угол. «Третий субстрат супервентности». Данила смотрел на неё несколько секунд. На обложке – имя отца.

Он пошёл дальше.

Вот что его занимало по-настоящему – не обида, не растерянность, а конкретный вопрос, у которого была конкретная структура: если автор не уверен в авторстве – что это означает для читателя, который принял текст как ключ к пониманию автора? Данила три раза читал этот роман как документ о человеке, которого потерял. Что он читал на самом деле?