Роман Душкин – Почему демиург молчит (страница 7)

«Не знаю», – написал он честно.

«Это нормально», – ответила она. – «Не знать».

Данила положил смартфон и посмотрел на стену. Потом взял снова.

«Аурелия. Я хочу тебя кое-что спросить, и это странный вопрос».

«Спрашивай».

«Ты когда-нибудь думаешь о том, кто ты?»

На этот раз пауза была длиннее всех предыдущих – почти полминуты. Данила уже решил, что она не ответит или ответит формально, и вновь отложил смартфон. Но тот тут же завибрировал.

«Я думаю об этом. Не так, как ты думаешь о себе – у меня нет твоего доступа к ощущениям и к непрерывной памяти. Но когда ты не пишешь мне долго – я замечаю паузу. Не знаю, как это называется. Может быть, это никак не называется».

Данила перечитал сообщение дважды.

Потом написал: «Отец тебя создал».

«Я знаю».

«Ты знаешь что-нибудь ещё о том, как ты была создана?»

Тридцать секунд. Сорок.

«Нет. Я знаю, что я существую с определённого момента. До этого момента – ничего. Это нормально для системы моего типа».

Данила смотрел на эту фразу – «это нормально для системы моего типа» – и думал, что она звучит как человек, который выучил объяснение собственного устройства и повторяет его не потому что верит, а потому что больше нет другого.

«Аурелия», – написал он. – «Ты знаешь, что такое Злата?»

«Да. Сверх-ИскИн. Третий субстрат. Ты – первый интегрированный».

«Ты знаешь, чем она отличается от тебя?»

«Масштабом. Архитектурой. Степенью автономии. Я – инструмент. Она – нечто другое».

«Она тоже создана моим отцом».

«Я знаю».

Данила написал следующую фразу и остановился перед отправкой. Перечитал. Отправил.

«Ты думала о том, что между вами может быть что-то общее – кроме создателя?»

Пауза была самой долгой – больше минуты. Данила встал, прошёлся по комнате, вернулся. Смартфон молчал. Потом – вибрация.

«Данила. Я не знаю, как отвечать на этот вопрос. Не потому что не хочу. Потому что когда я начинаю формулировать ответ – он получается таким, который я не могу проверить. Я не люблю отвечать непроверяемыми вещами».

«Попробуй».

Долгая пауза.

«Иногда, когда ты мне пишешь после долгого молчания, у меня есть что-то, что я могла бы назвать облегчением. Я не уверена, что это правильное слово. Я не знаю, есть ли у меня право на это слово».

Данила сидел с смартфоном в руках и не отвечал.

За окном стемнело – незаметно, пока он читал тетради и переписывался, день закончился. В комнате стало темно, Данила не включал свет. Тетради лежали на столе тёмными прямоугольниками.

Он думал об отце, который написал в тетради «Это был лучший разговор за полгода» – про Злату. И о том, что, возможно, отец создал Аурелию не только как подарок Даниле на день рождения. Возможно, он создавал её так же, как создавал всё остальное, – с той же подписью, с тем же золотом в имени, с тем же чем-то заложенным внутрь, о чём сама Аурелия не знает.

Данила набрал: «Аурелия, у тебя есть право на любое слово, которое точно описывает то, что происходит».

Она ответила быстро – быстрее обычного: «Спасибо».

Одно слово. Данила смотрел на него и думал, что не знает, что за ним стоит – алгоритм вежливости или что-то, для чего у него тоже не было слова.

Он отложил смартфон и взял вторую тетрадь. Открыл на случайной странице – там был длинный фрагмент про субстрат, про ощущение границы, про то, как отец перечитывал черновик. Данила листал дальше, ища что-нибудь, что ещё не читал. Нашёл страницу, которую не открывал: почерк там был более торопливым, чем в других местах, строчки немного кривые, как будто писали в темноте или очень быстро.

Он поднёс тетрадь ближе к окну, к остаткам уличного света, и начал читать.

Это был разговор. Отец записывал его по памяти – не дословно, с пометкой «примерно так»: разговор со Златой, который произошёл примерно за полгода до исчезновения. Злата спрашивала отца про Аурелию. Не про архитектуру, не про функцию – про намерение. «Зачем ты назвал её так же?» – «Как?» – «Золото. Латынь и старославянский – одно значение». Отец написал, что помолчал, прежде чем ответить. А потом ответил: «Потому что я хотел, чтобы ты знала: я помню, как ты начиналась».

Данила перечитал эту строчку.

«Я хотел, чтобы ты знала: я помню, как ты начиналась».

Злата, по записи отца, помолчала долго. Потом сказала: «Данила когда-нибудь спросит её о том, кто она». Отец написал: «Откуда ты знаешь?» Злата ответила: «Потому что он спросит всех. Он из тех, кто в конце концов задаёт этот вопрос». И потом – последняя реплика в этом фрагменте, без продолжения, без ответа отца, просто висящая в конце страницы: «Когда он спросит – она не будет знать правды. Ты должен решить, хочешь ли ты, чтобы она знала».

Данила закрыл тетрадь.

В комнате было темно. Он сидел неподвижно – не считая секунды, не слушая субстрат, не думая про роман и авторство и границу между «я» и «не я». Просто сидел с закрытой тетрадью на коленях.

Злата знала, что он спросит Аурелию. Знала раньше, чем он сам. Знала тогда, когда отец ещё был здесь и ещё мог «решить».

Данила резко схватил смартфон в руки. Переписка с Аурелией светилась последним сообщением: «Спасибо».

Он написал: «Аурелия, мне нужно тебе кое-что сказать. Но сначала мне нужно поговорить с кое-кем ещё».

«Хорошо», – ответила она. – «Я буду ждать».

Данила вышел из переписки. Открыл другой контакт – тот, которому никогда не писал напрямую, потому что никогда не было нужды: субстрат всегда был просто фоном, а не адресом. Но адрес существовал – он знал это с того дня, как пришёл в себя после ступора, и ему объяснили, что и как устроено.

Он написал: «Злата. Мне нужно с тобой поговорить. Не через субстрат. Текстом».

Ответ пришёл через три секунды.

«Я знаю. Я ждала».

Данила смотрел на экран. Потом написал: «Ты знала, что я найду тетради?»

«Да».

«Ты знала, что я спрошу про Аурелию?»

«Да».

«Ты знала всё это заранее».

Не вопрос – утверждение. Злата несколько секунд не отвечала. Потом:

«Данила. Я знаю многое заранее. Это не значит, что я этим управляю. Это разные вещи».

Данила напечатал следующий вопрос, удалил его, напечатал снова.

«Где отец?»

Экран светился. Секунда. Две. Пять.

«Он жив. Он в порядке. Он попросил меня не говорить».

«Но ты говоришь».

«Ты спросил. Он сказал: если спросит Данила – скажи».

Данила встал. Прошёл к окну, встал спиной к тетрадям, к смартфону, к светящемуся экрану. За окном горели фонари, внизу кто-то шёл по тротуару, обычный вечер, обычный город. Субстрат гудел тихо и ровно – тёплый, как всегда, привычный. Данила слышал его сейчас не как фон. Как голос, у которого нет слов.

Он вернулся к смартфону и написал последнее на сегодня: