Роман Душкин – Почему демиург молчит (страница 4)

Три года Данила не думал об этом. Вернее – думал, но в том режиме, в котором думают о вещах, которые нельзя изменить: фоново, без нажима, давая мысли проходить насквозь, не задерживая её. Терапевт, с которым он работал первые полгода после пробуждения, называл это «функциональным принятием». Данила принял это определение – оно было достаточно точным и достаточно нейтральным, чтобы его можно было использовать в разговорах.

Дом оказался именно таким, каким он его представил по дороге: кирпичный, шестиэтажный, с железными перилами у входа и домофоном, который кто-то починил, судя по виду, совсем недавно. Консьерж – пожилая женщина в тёплой безрукавке – посмотрела на уведомление, кивнула, открыла ящик стола и достала конверт поменьше. Ключ.

– Вы первый раз? – спросила она.

– Да, – сказал Данила.

Она снова кивнула – без удивления, как будто это был обычный ответ на обычный вопрос. Возможно, для неё так и было: за все эти годы она, наверное, видела всякое.

Данила поднялся на четвёртый этаж пешком, мимо лифта. Коридор был чистым и тихим – из тех коридоров, в которых соседи здороваются кивком и не задают лишних вопросов. Он остановился перед дверью, посмотрел на ключ, потом на замок. Замок был хороший – старый, механический, не биометрический, не интегрированный. Снова бумага, снова механика. Похоже, что отец выбирал аналоговое намеренно.

Данила вставил ключ и открыл дверь.

Первое, что он почувствовал – воздух. Не запах, а именно воздух: чуть более неподвижный, чем в жилых помещениях, но не затхлый, не заброшенный. Кто-то проветривал – или позаботился о вентиляции заранее, предусмотрительно, как всё остальное. За дверью был короткий коридор и почти пустая прихожая: крючок на стене, небольшой коврик, полка для обуви с одной парой туфель на ней. Мужские, тёмно-коричневые, начищенные. Данила посмотрел на них дольше, чем следовало.

Потом шагнул внутрь и закрыл дверь за собой.

Квартира состояла из двух комнат, кухни и совмещённого санузла – планировка, которую в старых домах называли «распашонкой», потому что комнаты расходились в разные стороны от общего коридора. Данила прошёл сначала прямо – на кухню.

Кухня была небольшой, с окном во двор. На подоконнике стоял стеклянный стакан – пустой, чистый. На столе – ничего. В раковине – ничего. Данила открыл холодильник: пустой, размороженный, чистый. Дверца холодильника изнутри была оклеена несколькими листами бумаги – не записками, просто листами в клетку, вырванными из тетради. На каждом были столбцы цифр. Данила всмотрелся: похоже на расчёты, но какие – непонятно, без контекста это были просто числа, упорядоченные с аккуратностью человека, который думает столбцами. Отец всегда думал столбцами. В детстве Данила однажды нашёл в его кабинете стопку таких листов – тогда он решил, что это финансовые расчёты. Теперь не был уверен.

Он вернулся в коридор и пошёл в правую комнату.

Здесь был стол, стул, торшер и книжный шкаф. Всё.

Шкаф занимал всю стену от пола до потолка – самодельный, из тёмного дерева, собранный, судя по крепежу, вручную, без мебельной фурнитуры. Полки были заполнены книгами примерно на две трети. Данила подошёл и начал читать корешки: философия, нейробиология, теория сознания, несколько томов по квантовым вычислениям, история, снова философия. Деан, Тонони, Хофштадтер, Чалмерс, Деннет, Нагель, Блок – Нед Блок стоял отдельно, корешок чуть потёрт сильнее других. Несколько книг были заложены бумажными полосками, некоторые с карандашными пометами на полях – Данила вытащил одну наугад, полистал: мелкий убористый почерк на полях, иногда просто вопросительный знак, иногда короткая фраза. В одном месте – три восклицательных знака и слово «нет» обведено дважды. Данила поставил книгу обратно.

Он остановился у шкафа и просто смотрел на него минуту, может быть больше.

Это был кабинет. Не квартира, не жильё – кабинет, в котором изредка ночевали. Отец сделал для себя это место, чтобы думать – туда, куда нельзя было прийти, откуда нельзя было позвонить. И, возможно, где Злата не читала с экрана и не слышала через микрофон. Данила понял это сразу, как только увидел шкаф и стол: слишком мало личного, слишком много рабочего. Это было место одной функции. Место, где человек был только с собой.

Данила сел на стул. Стул был жёстким и неудобным – деревянным, без подушки. Он провёл рукой по столу: поверхность чистая, ни царапин, ни следов ручки. Либо отец никогда не писал здесь, либо протирал поверхность после каждого раза. Второе казалось вероятнее – это был его стиль: убирать следы не из скрытности, а из какого-то глубокого эстетического требования к порядку, которое Данила никогда не разделял, но признавал как черту характера.

Сейф он заметил не сразу.

Он прятался на третьей полке снизу – среди книг, но не за ними. Просто стоял там, небольшой, матово-серый, с цифровым замком, встроенный в боковую стенку шкафа так аккуратно, что при беглом взгляде казался частью конструкции. Данила встал, подошёл, присел на корточки.

Цифровой замок. Шесть цифр.

Он попробовал первую комбинацию – дату рождения самого Данилы, перевёрнутую: день и месяц в обратном порядке. Отец иногда использовал такие инверсии для вещей, которые хотел защитить слабо – достаточно, чтобы случайный человек не открыл, недостаточно, чтобы остановить того, кто знает. Не сработало.

Вторая попытка – дата регистрации компании, шесть цифр, Данила помнил её случайно, из какого-то давнего разговора. Тоже нет.

Третья – день и год рождения матери, без месяца. Это была одна из тех комбинаций, которые отец использовал для вещей, которые считал важными, но не секретными: он объяснял это однажды Кириллу в присутствии Данилы, и Данила запомнил не потому что хотел запомнить, а просто запомнил – так работала его память с тех пор, как Семена стабилизировали нейронные связи.

Замок щёлкнул. Дверца приоткрылась.

Данила не двигался несколько секунд. Просто смотрел на тонкую щель между дверцей и корпусом сейфа. Потом потянул дверцу на себя.

Внутри было пять тетрадей.

Все одинаковые – толстые, в твёрдой тёмно-зелёной обложке, с резинкой-застёжкой. Данила видел такие у отца в кабинете дома – он всегда покупал их одной марки, одного цвета, Данила не помнил, чтобы у него были тетради другого вида. На каждой – цифра на корешке, написанная чёрным маркером: один, два, три, четыре, пять. Данила взял первую и вторую, встал с корточек и отнёс к столу.

Он сел, положил тетради перед собой и не открывал их некоторое время.

За окном было слышно, как во дворе кто-то разговаривает – негромко, обрывками фраз, потом смех, потом тишина. Обычный звук обычного двора. Данила подумал, что отец, наверное, тоже слышал это – сидел вот так за этим столом и слышал людей во дворе, не зная их, не интересуясь ими, просто принимая этот звук как фоновую текстуру жизни за окном.

Он открыл первую тетрадь.

Почерк был отцовским – плотным, немного наклонённым влево, с характерным способом писать буквы с огромными вертикальными и горизонтальными линиями, делающими русский текст похожим то ли на арабскую вязь персидского извода, то ли на эльфийский тенгвар. Данила смотрел на этот почерк и думал, что не видел его живым – написанным рукой, не воспроизведённым на экране – наверное, лет семь или восемь. Может, больше. Поколение, которое перестало писать от руки ещё до того, как субстрат сделал это окончательно избыточным.

Он начал читать наугад – не с первой страницы, а открыл тетрадь в середине и читал с того места, куда упал взгляд.

Первый фрагмент, который ему попался, был про ночь. Про какую-то ночь, когда отец сидел рядом с кем-то и держал за руку. Данила прочитал абзац, перечитал его и медленно опустил тетрадь на стол.

Это была про него. Про ту ночь.

Он узнал её не по датам – дат в тексте не было. Он узнал её по ощущению, которое отец описывал, не называя прямо: сидеть рядом со спящим человеком и считать его дыхание, потому что больше нечего делать. Данила не помнил этой ночи – он был без сознания, в постиктальном ступоре, который потом врачи описывали в документах нейтральным медицинским языком. Но он знал, что она была. Знал, что кто-то сидел рядом. Не знал, кто именно.

Он читал дальше.

Отец писал о пальцах. О том, что у Данилы длинные пальцы – пальцы матери. О том, что Данила всегда раздражался на него, и о том, что отец хотел, чтобы он был прав. Данила дочитал до конца фрагмента, до последней строки: «Он создал их для себя. Я только воспользовался. Прости».

На полях рядом с этой строкой – другим почерком, другими чернилами, явно позже – стояла приписка: «Эту страницу я писал сам. Остальные – не всегда».

Данила закрыл тетрадь и несколько секунд сидел неподвижно. Потом открыл вторую.

Вторая тетрадь была плотнее исписана – почерк тот же, но немного другой ритм: строчки шли чуть теснее, иногда текст выходил на поля. Данила случайно нашёл фрагмент, где отец писал о Кирилле, о матери, о присоединении к субстрату. Он читал этот кусок медленно, останавливаясь на каждой фразе, которая заставляла его перечитывать её снова. «Я объяснил. Всё, что имел право объяснить. Не всё, что знал». Данила поднял взгляд, посмотрел в окно. Двор был тих.

Потом дальше: про субстрат как текстуру, про то, как отец чувствовал Данилу через сеть – «когда он засыпает, субстрат становится тише». Данила читал это и думал о том, что никогда не подозревал. Что пока он жил своей обычной жизнью – работал, читал, иногда звонил Кириллу, иногда ходил на конференции, на которых на него смотрели как на экспонат, – отец сидел где-то и слышал его через сеть. Не слова, не мысли – текстуру. Фоновый рисунок его существования.