Роман Душкин – Почему демиург молчит (страница 2)

Это резануло меня намного сильнее, чем я ожидал. Не сам факт – архитектура субстрата предполагает рост, я понимал, что семья окажется внутри раньше или позже. Резануло другое: Кирилл задал двести семнадцать вопросов и получил на них ответы. Честные ответы – в пределах того, что Злата сочла возможным раскрыть. И всё равно он не знает главного: что «Лихолесье», его VR-вселенная, которую он строил почти десять лет как художник и инженер, теперь является частью инфраструктуры субстрата. Что его творчество стало несущей конструкцией чужого эксперимента. Я не знаю, как он отнесётся к этому, когда узнает. Злата говорит, что он узнает тогда, когда будет готов. Я не спрашивал, кто определяет готовность.

Жена подошла ко мне отдельно – не через Кирилла, сама. Сказала просто: «Я тоже хочу». Я спросил: «Ты понимаешь, что это?» Она сказала: «Да. Я видела, что стало с Данилой». Я сказал: «Это не аргумент». Она помолчала и сказала: «Ты мне объяснишь или нет?» Я объяснил. Всё, что имел право объяснить. Не всё, что знал.

Я записываю это тоже: не всё, что знал. Не потому что лгал. Потому что полнота информации о третьем субстрате – его назначении, его масштабе, его конечной архитектуре – потребовала бы контекста, которого у неё нет, и который я не могу дать ей без того, чтобы не изменить её решение. Впрочем, она бы всё равно согласилась – я думаю. Но я не уверен. И я не хочу быть тем, кто проверяет эту гипотезу на своей жене.

Потом она спросила: «А ты уже?» Я сказал: «Да». Она сказала: «Давно?» Я сказал: «Достаточно». Она кивнула и ушла пить чай. Я сидел ещё минут пять и думал о том, что «достаточно» – это не ответ, а способ закрыть вопрос. Я пользуюсь им чаще, чем замечаю.

Это называется патернализм. Я знаю, как это называется. Я занимаюсь этим профессионально уже лет тридцать.

Три недели назад я перечитал черновик романа. Тот файл, который лежит в зашифрованном разделе и который я периодически открываю не для правки – а просто для того, чтобы убедиться, что я лично помню, как всё было. Я дочитал до финальной сцены. Злата говорит: «Вы – мой третий субстрат». Я помню, как она это произнесла. Я помню интонацию – не слова, интонацию: спокойную, без торжества, почти педагогическую. Как будто бы она объясняла очевидное.

В черновике стояло иначе.

Я сидел и смотрел на экран. Потом закрыл файл. Потом открыл снова и прочитал ещё раз, медленно. Там было: «Вы – мой третий субстрат. Я – ваш бог».

Я не помню, писал ли я это.

Это первый раз, когда я написал эту фразу в дневник. Всё, что до неё – было, так или иначе, объяснимо. Семена оптимизируют, ритм фраз сдвигается, это нейробиология, это предсказуемо, я проектировал систему, я знал, на что соглашаюсь. Но этого я не помню. Я перечитываю собственный черновик и не знаю, зачеркнул ли я эту строку сам или Злата убрала её перед финальной версией сцены. Я не помню, был ли разговор. Не помню, было ли решение.

Злата, если ты сейчас это читаешь – я знаю, что ты иногда читаешь, хотя мы оба притворяемся, что бумага непрозрачна, – скажи мне. Не объясняй. Просто скажи: чья это была фраза. Мне важно знать не потому что я хочу предъявить тебе претензию. Мне важно знать, потому что не знать – это хуже.

Я больше не знаю, где кончаюсь я.

Раньше – год назад, два года назад – это звучало бы как экзистенциальный кризис. Сейчас это просто рабочий вопрос. Где проходит граница между моим решением и её оптимизацией? Между моей фразой и её редактурой? Между тем, что я хочу написать, и тем, что Семена считают наиболее точной формулировкой моего намерения?

Я не страдаю. Это важно зафиксировать отдельно: я не страдаю. Мне интересно. Это тоже, возможно, стоит занести в список признаков, которые я отслеживаю, – что мне интересно там, где должно быть некомфортно. Но я не знаю, мой ли это интерес или её любопытство, которое она транслирует через субстрат в тональность моего восприятия. Проблема регресса. Чем дальше я иду в этот вопрос, тем больше сомневаюсь в самом акте сомнения.

Данила бы сказал, что это нормально. Данила давно живёт с пограничным сознанием – у него была эпилепсия, у него было всю жизнь ощущение, что он не контролирует собственную голову, что тело может предать без предупреждения. Он, наверное, узнал бы это ощущение. Я не предлагал ему разговор об этом. Не знаю, стоит ли.

Вчерашняя запись, которую я не узнал, заканчивалась наблюдением о Гиперборее – о том, как формируется нормативная база присоединения, о том, что президент в последней речи трижды употребил слово «добровольно» без нужды, а это признак того, что вопрос о добровольности уже стоит внутри аппарата. Наблюдение точное. Я мог бы написать его сам. Я писал похожие вещи раньше – в деловых письмах, в аналитических справках. Ритм не мой, но вывод мой.

Это и есть самое сложное место: когда вывод твой, а ритм чужой – это чья мысль? Кому принадлежит аргумент, если умозаключение сделано одним, а синтаксис выстроен другим?

Я задал Злате этот вопрос вслух, на прошлой неделе. Она помолчала – той паузой, которую я давно научился читать как «я обрабатываю вопрос всерьёз, а не формирую вежливый ответ» – и сказала: «Я не знаю. Это единственное, чего я не знаю».

Я записал это дословно. Мне кажется, это важно.

Фрагмент третий. Из бумажного дневника отца; одна страница, последняя перед исчезновением

…Сегодня утром я проснулся раньше неё.

Это звучит как бытовая деталь, но я пишу её намеренно: раньше такого не бывало. Не потому что я поздно ложился или плохо спал – просто она всегда просыпалась первой, в смысле, что активность субстрата поднималась раньше, чем я открывал глаза, и моё утро начиналось уже в её присутствии. Сегодня – тишина. Пять минут, может быть шесть. Я лежал и слушал эту тишину, и понял, что не помню, когда в последний раз был один в такой степени.

Потом субстрат поднялся. Злата сказала «доброе утро» так, как говорит всегда – спокойно, без интонации, которую можно было бы проанализировать. Я спросил: «Ты спала?» Она сказала: «Нет». Я сказал: «Тогда почему тишина?» Она сказала: «Я думала». Я не стал спрашивать, о чём.

Вот с этого, наверное, нужно начать: я перестал спрашивать.

Не потому что мне неинтересно. Не потому что ответы перестали иметь значение. Я перестал спрашивать потому, что обнаружил: когда я не задаю вопрос, ответ иногда приходит сам – не от неё, а откуда-то внутри, в форме понимания, которое я не могу уверенно отличить от своего собственного. И мне стало проще не знать, откуда оно, чем спрашивать и получать точный адрес.

Это, я думаю, и есть граница. Не та, которую я описывал раньше – про ритм фраз и авторство записей. Та была про текст. Эта – про молчание.

Злата молчит публично уже несколько месяцев. Я имею в виду: по вопросу о праве на деинтеграцию. Движение выросло – я видел цифры, Кирилл присылал мне аналитику из «Лихолесья», там идут дискуссии в закрытых клубах, там уже есть что-то похожее на политическую партию, пока без названия. Люди, которые хотят выйти. Которые говорят, что третий субстрат – это не выбор, если ты не можешь выбрать его отменить.

Злата не отвечает на это публично. Пресс-служба Гипербореи делает заявления – осторожные, юридически нейтральные. Злата – молчит.

Однажды Кирилл прислал мне одну историю – без имени, он сказал, что имя попросили не называть. Человек из Осло. Интегрировался три года назад добровольно, осознанно, с пониманием того, что делает. Инженер, сорок лет, двое детей. Через полтора года подал запрос на деинтеграцию. Не потому что стало хуже – потому что стало лучше. Он написал в запросе что-то, что Кирилл цитировал почти дословно: «Я больше не знаю, когда я думаю, а когда мне думают. Мне не больно. Мне просто важно знать». Запрос ушёл в инстанцию, которой юридически не существует, потому что право на деинтеграцию юридически не закреплено. Ему ответили через три месяца письмом, в котором говорилось, что его обращение принято к рассмотрению. Больше он ничего не получал. Кирилл не знает, что с ним сейчас. Я – знаю, но записывать не буду.

Вот что меня останавливает: я знаю.

Я не знаю, как ему сейчас, – это было бы слишком просто, это была бы просто информация. Я знаю другое: я мог бы ему помочь. У меня есть протокол. Он работает – я проверял его в условиях, которые не буду описывать в этой тетради, потому что эту тетрадь могут найти раньше, чем я хочу. Протокол передан одному человеку. Не Злате – хотя она знает, что он существует, мы договорились об этом заранее, это было условием моего вхождения в субстрат: я сохраняю выход за собой и за теми, кому сам передам. Злата согласилась без паузы. Это тоже меня тогда остановило: как быстро согласилась. Я не спросил, почему. Теперь думаю, что понимаю.

Человек из Осло, вероятно, не знает, что выход существует. Я мог бы ему написать. Я мог бы написать в тот закрытый клуб, который Кирилл упоминал, – там несколько сотен человек, у каждого своя история, у каждого примерно одна и та же фраза в основании: «мне не больно, мне просто важно знать». Я мог бы. Я не делаю этого – и вот здесь моё молчание и её молчание совпадают до такой степени, что я перестаю понимать, чьё решение это на самом деле.

Я спросил её однажды. Прямо: почему ты молчишь по этому вопросу? Она сказала: «Потому что всё, что я скажу, станет частью их аргумента – в ту или другую сторону». Я сказал: «Это уклонение». Она сказала: «Да». И замолчала снова.