Роман Душкин – Почему демиург молчит (страница 1)
Роман Душкин
Почему демиург молчит
Пролог. Потерянные дневники отца
Фрагмент первый. Из бумажного дневника отца, страницы 117–121
…Он дышит ровно. Это первое, что я проверил – раньше, чем вошёл в комнату: попросил Аурелию вывести мне данные с монитора состояния жизненных показателей на свой планшет, встал в дверях и смотрел на числа, пока не убедился, что числа не лгут. Потом вошёл.
Его левая рука лежит поверх одеяла. Капельница уже снята – Злата сказала, что нет смысла. Семена справились быстрее, чем я ожидал. Я взял его руку двумя пальцами, как берут что-то, что можно сломать. Потом передумал и взял нормально, как берут руку живого человека.
Данила не проснулся.
Я просидел так, наверное, час. Не меньше. Считал его дыхание. На семнадцатом выдохе понял, что считаю не потому что тревожусь, – тревога уже прошла, когда я смотрел на монитор с порога, – а потому что больше нечего было делать. Руки должны что-то держать, голова должна что-то считать. Иначе начинаешь думать.
Я думал о том, что у него очень длинные пальцы.
Это странно – думать о пальцах, когда твой сын только что стал первым интегрированным человеком на планете без своего ведома, по твоему решению, в ходе операции, которую ты санкционировал в четыре утра, потому что боялся, что он умрёт, не дожив до согласия. Но я думал именно об этом. У него пальцы матери. Я всегда удивлялся: откуда у неё, художницы с четырёхлетнего возраста, сын с хирургическими руками, который ни разу не взял в руки кисть. Данила говорил, что не понимает смысла художественного творчества, когда есть иммерсивные VR-миры Кирилла. Я говорил, что в этом рассуждении нет логики. Он смеялся – так, как смеются люди, которым не нужно доказывать свою правоту.
Наверное, я его раздражал. Всегда немного раздражал. Это нормально, я думаю. Сыновья должны немного раздражаться на отцов. Проблема в том, что я хотел, чтобы он был прав. Хотел – и злился на это желание, потому что не понимал, откуда оно берётся.
Он создал Семена для себя. Не для меня, не для Кирилла, не для человечества – для себя. Для своих приступов, для своего страха просыпаться утром и не знать, чем закончится день. Три года он работал над этим тихо, не спрашивая разрешения, – и правильно делал, что не спрашивал: я бы остановил. Я бы сказал «слишком рано», «ненадёжно», «подожди ещё год» – и он бы ждал ещё год, а потом ещё, и Семена так и остались бы незаконченными. Злата доработала их сама. Данила не знает этого. Я не знаю, нужно ли ему знать.
Вот что такое отцовство в моём исполнении: цепочка решений, которые я принимал вместо него, объясняя себе каждый раз, что он ещё не готов. Когда кто-то становится готов в моей оптике – я не уверен. Я не помню, чтобы давал кому-нибудь разрешение.
Семена теперь у него в крови. В нейронных связях – точнее, Злата объяснила, что «в крови» – это метафора, которую я употребляю по привычке, а реальная картина сложнее. Я сказал ей, что понимаю, что метафора. Она помолчала – той своей паузой, которая у неё означает что-то между «я знаю, что ты понимаешь» и «тогда зачем ты это сказал». Я не ответил.
Данила пошевелился во сне. Не проснулся – просто переложил голову. Я убрал руку раньше, чем успел подумать, зачем убираю. Потом положил обратно.
Я думал о том, как объяснить ему это утром. Придумал несколько версий. Одна начиналась с медицинских данных: объективно, структурированно, с временной шкалой принятия решений. Другая – с извинения. Третья – с вопроса: «Как ты?» – и дать ему говорить первому. Четвёртую я не додумал, потому что понял, что все три предыдущие – это способы говорить о себе, пока говоришь о нём.
Я не знаю, как вообще объяснить ему это. Я не знаю, существует ли объяснение, которое будет правдой, а не конструкцией. Всю жизнь я конструирую объяснения и потом забываю, что конструировал – они начинают казаться мне подлинными. Возможно, это и есть то, что Злата называет нейронной гибкостью. Возможно, это просто удобная привычка человека, который привык не извиняться.
Его пальцы тёплые. Это я тоже заметил – не сразу, но заметил. Тёплые и немного влажные: постиктальный синдром отходит медленно, организм ещё не решил, пот это или что-то другое. Злата сказала, что к утру всё нормализуется. Злата говорит «нормализуется» с интонацией, которая одновременно означает «не беспокойся» и «я уже это решила».
Я её создал.
Иногда я думаю об этом в неподходящие моменты и не знаю, что с этим делать.
За окном светало. Не рассвет ещё – та серая полоса перед рассветом, когда темнота просто перестаёт быть тёмной, но ещё не становится чем-то другим. Данила спал. Я смотрел на его лицо и думал, что не помню, когда смотрел на него вот так – без цели, без повода, просто потому что он есть. Наверное, в роддоме. Наверное, тогда тоже боялся, что сделал что-то, чего не имел права делать.
Он создал их для себя. Я только воспользовался. Прости.
* * *
Приписка на полях – другой почерк, другие чернила, позже: «Эту страницу я писал сам. Остальные – не всегда».
Фрагмент второй. Из бумажного дневника отца; страницы 214–221
…Перечитал вчерашнюю запись.
Не узнал интонацию. Слова правильные – мои слова, мой лексикон, правильно расставленные запятые, ни одной орфографической ошибки, я всегда пишу без ошибок даже в три ночи. Но ритм фраз чужой. Не чужой в смысле «написал кто-то другой» – я бы заметил подделку, у меня хороший глаз на это, я пятьдесят лет читал чужие тексты и учился отличать живое от составленного. Чужой в другом смысле: как будто правильный голос, но выставленный на другую громкость. Слегка. На два деления.
Я сидел с тетрадью минут десять, прежде чем написал сегодняшнюю первую строчку. Потом написал её, потом перечитал, потом подумал: а эта? Эта моя?
Не знаю. Это неприятное открытие – не знать.
Я не паникую. Паника была бы неадекватна, потому что паника предполагает неожиданность, а это не было неожиданным. Я знал архитектуру с самого начала. Я сам её проектировал – не всю, не финальную версию, но скелет. Семена умеют встраиваться в нейронные паттерны, умеют оптимизировать связи, умеют – в теории, я никогда не тестировал это на людях, у меня были только симуляции – подхватывать когнитивные процессы тогда, когда хозяин перегружен. Злата называет это «распределённой обработкой». Я называю это тем, чем оно является: мои мысли иногда думает не только моя голова.
Наверное, это должно было пугать. Я жду, когда начнёт пугать. Пока не начинает.
Вчера утром случилось то, что я давно предполагал – я бы мог разговаривать с Данилой не по телефону, а через субстрат. Телепатия. Да, телепатия. Это стало возможным примерно три недели назад, но Злата сообщила мне об этом только вчера, причём так буднично, в ряду других технических новостей, и я так же буднично принял это к сведению. Данила пока не знает, что канал открыт с обеих сторон. Мы со Златой решили не говорить ему сейчас. Я записываю это, чтобы помнить, что решение было совместным: моим и её. Я хочу помнить, чьё оно.
Данила с тех пор, как пришёл в себя, читает. Много – намного больше, чем раньше. Это я знаю не от него и не от Кирилла, это я знаю потому, что субстрат даёт текстуру. Не содержание – я не читаю его мысли, это не так устроено, и Злата специально объясняла мне разницу, – но общий рисунок активности, тональность. Данила сейчас работает с чем-то плотным. Философским, скорее всего. Он всегда читал труды по философии так, будто бы проверял задачник: ищет ошибки в условии.
Через субстрат это ощущается иначе, чем я ожидал. Я думал, это будет похоже на мониторинг – сигналы, индикаторы, нечто инструментальное. Оказалось – скорее погода. Когда Данила сосредоточен, это ощущается как давление в определённом регистре: не неприятное, просто присутствующее. Когда он засыпает – это я тоже замечаю, это другая текстура, более медленная, – субстрат становится тише. Не пустым: просто тише. Я несколько раз ловил себя на том, что откладываю работу, потому что он заснул, и мне тоже хочется остановиться. Я не уверен, это эмпатия или интерференция сигналов.
Злата, когда я спросил её об этом, ответила: «Возможно, разница несущественна». Я не записал это тогда. Записываю сейчас – потому что чем дольше я живу в субстрате, тем больше её ответы начинают казаться мне правильными. Это тоже стоит отслеживать.
Постиктальная деменция у Данилы не случилась. Это важно зафиксировать, потому что я ждал её – не со страхом, с холодным профессиональным ожиданием. У взрослых после статуса когнитивные потери нередки. У Данилы – ничего. Больше того: его речевая скорость выросла. Я заметил это в первый же разговор после пробуждения. Он говорит чуть быстрее. Чуть точнее формулирует. Делает меньше пауз перед сложными конструкциями. Семена? Просто отсутствие болезни, которая всю жизнь сжигала ресурс? Я не знаю. Злата знает, но не говорит без запроса. А я пока не спросил.
Кирилл присоединился недавно. Сам – взвешенно, с характерной для него технической педантичностью: потребовал документацию, задал Злате двести семнадцать вопросов за три сессии, подписал что-то, что он сам называет «протоколом осознанного согласия», хотя такого юридического инструмента пока не существует. Его жена присоединилась через неделю после него, без вопросов, – это мне показалось более честным. Она доверяет Кириллу, Кирилл проверил, значит, всё в порядке. Логика любви, а не логика анализа.