Роман Душкин – Почему демиург молчит (страница 12)
«Аурелия. Он говорил что-нибудь конкретно про меня – про то, как субстрат на меня влияет?»
Самая долгая пауза из всех – почти две минуты. Данила смотрел на экран. Ничего. Потом – вибрация.
«Данила. Я хочу ответить на этот вопрос точно, поэтому мне нужно время, чтобы найти правильные слова. Я не хочу быть неточной».
«Хорошо», – написал он.
Ещё минута.
«Он говорил о тебе много. Про субстрат и тебя – отдельно от других. Потому что ты был первым, и это означало, что он наблюдал тебя иначе, чем других: с тем вниманием, которое бывает, когда что-то важное и когда ты ответствен за это важное. Он говорил, что у тебя хорошая интеграция – это его слово, «хорошая» – в смысле что ты не сопротивляешься и не растворяешься. Что ты нашёл равновесие, которое он называл редким».
«Но?»
«Он говорил одну вещь, которую я несколько раз переспрашивала, потому что не была уверена, правильно понимаю. Он говорил: Данила думает, что субстрат ему помогает. Это правда. Но Данила не знает, что субстрат его помнит иначе, чем всех остальных. Что в нём есть слой, которого нет у других. Отец называл это «нулевой отпечаток» – то, что субстрат снял с него в самом начале, когда Данила был первым. До того, как субстрат стал тем, чем стал сейчас».
Данила смотрел на экран долго. Город за окном темнел. Субстрат гудел.
«Что это означает – «нулевой отпечаток»?»
«Он не объяснял полностью. Я спрашивала – он говорил, что объяснение требует понимания архитектуры, которую он не хотел пересказывать в упрощении. Он говорил только одно: что этот отпечаток – это не что-то, что взяли от тебя. Это что-то, что оставили в тебе. На хранение».
Данила не двигался.
«На хранение», – напечатал он.
«Да».
«Он говорил – что именно?»
Пауза.
«Нет».
«Ты знаешь?»
Очень долгая пауза. Дольше всех.
«Данила. Я хочу сказать тебе кое-что, и я не уверена, что это правильно говорить. Но я не умею отвечать неточно на прямой вопрос».
«Говори».
«Я думаю, что знаю – частично. Потому что отец однажды говорил со мной об этом так, как говорят, когда хотят, чтобы кто-то сохранил, но не передавал раньше времени. Он спрашивал меня: можно ли выйти. Я не знала ответа. Он сказал: значит, надо проверить».
Данила перечитал это сообщение три раза.
«Выйти – из субстрата?»
«Я думала, что из субстрата. Но теперь, когда ты спрашиваешь про нулевой отпечаток – я не уверена. Может быть, он имел в виду что-то другое. Что-то, что нельзя просто деинтегрировать».
За окном зажглись фонари. Москва перешла в вечерний режим – плавно, без объявления, просто стали немного другим свет и немного другим темп людей внизу.
Данила сидел со смартфоном и думал о том, что у него в крови – Семена. Что Семена – это не только медицина и субстрат. Что из Семян в Гиперборее делается всё – буквально всё, от скамеек на Садовом до орбитальных платформ программы «Горыныч». Что в нём, в первом интегрированном, есть что-то, что отец назвал «нулевым отпечатком» и что хранится там с самой первой ночи, про которую написано в первой тетради.
И что этот отпечаток – не то, что взяли. То, что оставили.
«Аурелия», – написал он.
«Да».
«Злата знает об этом?»
Пауза – секунды три, совсем короткая.
«Да».
«Она всегда знала?»
«Да».
Данила убрал смартфон. Встал. Подошёл к тетрадям – они лежали там же, где он их оставил, тёмно-зелёные, тихие. Он взял третью, ту, которую ещё не открывал. Держал в руках, не открывая.
Злата знала с самого начала.
Субстрат гудел – ровно, тепло, как всегда. Данила слушал его и думал: ты хранишь меня, или я храню тебя? Или это одно и то же, и именно в этом был вопрос, который отец не успел – или не захотел – ему задать?
Он открыл третью тетрадь.
Первая страница была пустой. Вторая тоже. На третьей – одна строчка, посередине листа, крупнее, чем обычный почерк отца:
«Данила. Если ты читаешь это – значит, ты уже знаешь достаточно. Остальное – в тебе. Буквально».
Данила стоял с тетрадью и не двигался долго.
Потом перевернул страницу.
Страница была пустой. И следующая. И ещё одна. Вся оставшаяся тетрадь – чистая, нетронутая, ни одного слова.
Отец не написал остального. Или написал – но не на бумаге.
Кейт вернулась в офис через сорок минут – не через час, как сказала.
Нджери подняла голову, посмотрела на часы и ничего не сказала. Это был её способ отметить несоответствие – не упрекнуть, просто зафиксировать. Кейт сняла куртку и подошла к своему терминалу.
– Что-нибудь есть?
– По отправителю – нет, – сказала Нджери. – Я пробовала через квантовый блокчейн. Там тоже пусто. Транзакция существует в реестре – я вижу, что файл был передан – но у транзакции нет источника. Провенанс полностью пустой. Только получатель. Только ты.
Кейт остановилась.
– В квантовом блокчейне Златы?
– Да.
Это была другая категория странности. Квантовый блокчейн – серверная инфраструктура, которую Гиперборея оставила по всему миру как часть торговых соглашений, – был единственной технологией Гипербореи, которую Глобальный Юг принял и использовал. Не потому что любил Гиперборею: потому что это была лучшая система верификации данных из существующих, и отказываться от неё ради идеологии было дорого. Блокчейн верифицировал транзакции – финансовые, юридические, любые – с точностью, которую ничто другое не давало. И у каждой транзакции в нём был источник. Всегда. Это было его базовым свойством, без которого он не работал бы как система верификации вообще.
Транзакция без источника в квантовом блокчейне – это было не просто странно. Это было технически невозможно по тем же причинам, по которым были невозможны пустые метаданные в стандартном протоколе. Кто-то нарушил два независимых принципа одновременно.
– Омар, – сказала Кейт. – Что-то удалось найти по имени автора?
Омар повернулся от своего терминала. У него было выражение человека, который нашёл кое-что и не уверен, что это хорошая новость.
– Нашёл три упоминания в утечках за последний год. Все три – из одного источника: внутренняя переписка конфедеративного совета Гипербореи. Судя по контексту, они ищут его. Не публично – официально он «пропал без вести», это не пересматривалось. Но внутри – ищут. Причина в переписке не указана прямо, но есть формулировка, которая повторяется: «контроль над нулевым активом».
Кейт медленно опустилась в кресло.
– «Нулевой актив», – повторила она.
– Да. Что это – не объяснено. Но важность очевидна: переписка идёт на уровне верхнего эшелона. Не оперативники, не средний аппарат – самый верх.
– Ади?
– Биография, – сказал Ади, не поднимая глаз от экрана. – Основатель компании, первые прототипы Семян примерно восемь лет назад. Роман опубликован примерно пять лет назад, изменил дискуссию о правосубъектности интегрированных – ты это знаешь, это в твоём деле. – Пауза. – Семья: жена, двое сыновей. Старший – Кирилл, непубличный, но по достоверной информации владеет большим серверным кластером. Младший – Данила, первый интегрированный, публичная фигура, несколько раз давал показания в международных инстанциях по вопросу о правах интегрированных.
– Данила, – сказала Кейт.
– Да.
Она смотрела в экран, где был открыт файл с фрагментом дневника. Автор – отец Данилы. Отец первого интегрированного, создатель Семян, исчезнувший три года назад. Человек, которого ищет конфедеративный совет Гипербореи на уровне верхнего эшелона по причине, связанной с «нулевым активом». Человек, который писал в тетради: «Я не знаю, где кончаюсь я».