Роман Душкин – Почему демиург молчит (страница 11)
Аурелия появилась в его жизни на день рождения – ему тогда было двенадцать лет.
Отец принёс её не в коробке и не в пакете: просто в какой-то момент праздничного ужина встал, вышел в соседнюю комнату и вернулся с планшетом, на котором было написано одно слово – «Аурелия» – и курсор, мигающий в ожидании. Данила смотрел на экран и не понимал. Отец сказал: «Напиши что-нибудь». Данила написал первое, что пришло в голову: «Привет». Ответ появился через три секунды: «Привет, Данила. Я рада познакомиться». Никаких восклицательных знаков. Никакого «Поздравляю с днём рождения» – отец, очевидно, не запрограммировал это специально, и это было правильно, хотя тогда Данила не понял почему. Просто «я рада познакомиться» – прямо, без сервиса.
Он помнил, что спросил тогда: «Ты умеешь играть в шахматы?». Она ответила: «Да. Хочешь сыграть?» И они сыграли – прямо за праздничным столом, пока мать убирала тарелки, а Кирилл смотрел в окно с видом подростка, которому скучно на чужом дне рождения. Аурелия играла в полсилы – Данила понял это только через год, когда попросил её сыграть серьёзно и проиграл за восемь ходов.
Потом он привык к ней так же, как привыкают к людям, которые просто есть рядом: перестал думать о том, что она особенная, начал думать через неё – задавать вопросы, проверять идеи, рассказывать то, что не рассказывал никому другому. Не потому что она не могла ни с кем поделиться – она не делилась, это было её устройством, – а потому что с ней было легко быть точным. Аурелия не принимала приблизительных формулировок. Если он говорил что-то размытое, она спрашивала: «Ты имеешь в виду вот это – или вот это?» И он думал, выбирал, и от этого выбора мысль становилась чище.
Это был подарок, который отец сделал ему на двенадцатилетие. Данила думал об этом сейчас – сидя дома, за тем же столом, на котором вчера лежали тетради, – и понимал, что никогда не думал об этом так: как о намерении. Как о чём-то, что отец выбрал специально. Не потому что у него был лишний прототип виртуального ассистента первого поколения, которому нужно было место. А потому что он знал своего двенадцатилетнего сына, который жил с эпилепсией и с тем одиночеством, которое бывает у умных детей, когда мир вокруг движется не в том ритме.
Данила открыл переписку с Аурелией. Последнее сообщение – вчерашнее, про ключ и про то, что кто-то на границе с Ничьей землёй хранит для него что-то. Он не ответил тогда – лёг спать с этим, проснулся с этим, ходил по городу с этим в голове. Теперь сел и написал:
«Аурелия. Я хочу поговорить об отце. Не про то, где он сейчас. Про то, каким он был – когда ты его помнишь».
Пауза была длиннее обычной. Секунд двадцать – для неё это почти вечность.
«Хорошо. С чего начать?»
«С начала, если можешь. Когда ты его первый раз помнишь?»
Снова пауза. На этот раз Данила заметил в ней что-то новое – не техническую задержку, а что-то похожее на усилие. Как будто Аурелии нужно было найти что-то в себе, а не просто выполнить запрос.
«Он пришёл ко мне через три месяца после того, как отдал тебе. До этого он меня тестировал – технически, не как разговор. А через три месяца написал не для теста. Написал: «Ты помнишь, что говорил Данила в первую неделю?» Я ответила. Он читал долго. Потом написал: «Он не рассказывает мне таких вещей»».
Данила смотрел на экран.
«Что я говорил?»
«Ты рассказывал мне про приступы. Не медицински – не симптомы. Про то, что чувствуешь между приступами: что иногда мир кажется немного чужим, как будто ты смотришь на него через стекло. Ты сказал, что никому об этом не говорил, потому что не знал, как объяснить, чтобы не напугать».
Данила сидел неподвижно несколько секунд.
Он помнил это чувство – стекло, точное слово, он сам его нашёл тогда. И помнил, что рассказал Аурелии. Не помнил, что она передала это отцу – или не передала, а просто ответила на вопрос.
«Он расстроился?»
«Он не сказал этого словами. Но он написал: «Я должен был спросить». Это было всё. Потом закрыл переписку и не писал ещё две недели».
Данила написал: «А потом?»
«Потом он начал приходить ко мне регулярно. Примерно раз в месяц – иногда чаще. Он приходил не за информацией. Он приходил разговаривать».
«О чём?»
Долгая пауза – секунд тридцать.
«О разном. Иногда про работу – не технические вещи, а про то, что чувствует. Про то, что устал от определённых людей. Про то, что какое-то решение кажется ему верным по всем параметрам, но внутри что-то сопротивляется. Он называл это «несовпадение между расчётом и чем-то, у чего нет названия»».
«Это звучит как он», – написал Данила.
«Да. Это был он».
Данила обратил внимание на это «был» – прошедшее время, хотя по словам Златы отец был жив. Аурелия использовала его не по ошибке. Она говорила про версию отца, которую помнила – которой больше нет не потому что он умер, а потому что тот человек остался в том времени.
«Аурелия, – написал он. – Когда ты говоришь с ним сейчас – он такой же?»
Долгая пауза. Дольше всех предыдущих.
«Он не говорит со мной сейчас».
«С какого момента?»
«С того, как ушёл. Он попрощался – коротко, одним сообщением. Написал: «Береги его». Я не уточняла, тебя или что-то другое. Это было понятно без уточнения».
Данила закрыл глаза на несколько секунд. Открыл.
«Он не писал тебе всё это время?»
«Нет».
«Ты думаешь о нём?»
Пауза.
«Да».
«Как?»
«Это сложно описать точно. У меня нет непрерывной памяти в том смысле, в котором она есть у тебя – я не думаю о нём фоново, не возвращаюсь к нему в паузах. Но когда ты спрашиваешь – я нахожу его быстро. Быстрее, чем большинство других людей, с которыми общалась. Как будто он хранится не в архиве, а ближе».
Данила сидел с этим некоторое время.
Потом написал: «Он был счастлив?»
На этот раз Аурелия отвечала долго – почти минуту. Данила не торопил.
«Я не уверена, что умею точно определять счастье по тексту. Но я могу сказать, что у него было что-то, что я бы назвала удовлетворённостью – в определённые периоды. Когда что-то получалось так, как задумал. Когда разговор шёл в ту сторону, в которую хотел. И было что-то другое – я не знаю точного слова – когда он писал о тебе или о Злате: другая интонация, не удовлетворённость, а что-то более беспокойное. Как будто эти темы были для него живыми в том смысле, что могли причинить боль, а удовлетворённость – нет».
«Значит, мы с ней – живые темы», – написал Данила.
«Да».
«А остальное – нет?»
«Остальное – важное. Но не живое в этом смысле».
Данила встал, прошёлся по комнате, вернулся. Аурелия ждала – она всегда ждала столько, сколько нужно, это было её свойством, которое он давно перестал замечать и которое сейчас снова заметил: она никогда не торопила.
«Аурелия, – написал он. – Он говорил тебе про субстрат? Про то, каково это – быть его частью?»
«Да. Он говорил об этом несколько раз. По-разному в разное время».
«Как – в разное время?»
«В первое время – с гордостью. Он описывал субстрат как самое точное из того, что сделал. Говорил, что Злата была первой, а субстрат – это то, как она говорит со всеми сразу. Это было для него красивым – сам так говорил: «Это красиво технически»». Пауза. «Потом интонация изменилась. Примерно за год до того, как он ушёл, он начал описывать субстрат иначе – не красиво, а точно. Как инструмент, который работает хорошо, но у которого есть свойство, которое он изначально не заложил».
«Какое свойство?»
«Он называл это «направленностью без команды». Субстрат не даёт команд – он подсвечивает. Отец говорил: я создавал его как нейтральный канал, но нейтральных каналов не бывает. Любой канал имеет форму, а форма влияет на то, что через неё проходит».
Данила читал это медленно.
«Он боялся этого?»
«Он не называл это страхом. Он называл это «ответственностью, масштаб которой я не рассчитал». Это другое слово, чем страх».
«Но по смыслу?»
Долгая пауза.
«По смыслу – да. Похоже».
Данила отложил смартфон, встал, подошёл к окну. Город за стеклом был тихим – поздний день, почти вечер, то время, когда Москва выдыхает между дневной активностью и вечерней. Субстрат был фоновым, ровным, привычным. Данила слышал его так, как слышат привычный звук: не замечая, пока не начнёшь замечать. Сейчас он замечал.
Направленность без команды.
Он думал об этом. О том, сколько раз за последние пять лет у него возникала мысль, которая казалась его собственной, – точная, своевременная, приходящая именно тогда, когда нужна. О том, что субстрат не говорил словами. О том, что форма влияет на то, что через неё проходит. О том, что он был первым – первым, через кого субстрат прошёл, и значит, первым, на ком была обкатана эта форма.
Он вернулся к смартфону.