Роман Душкин – Методы боевой онейронавтики (страница 2)

— Отрубило.

— Это и есть хорошая новость, — криво улыбается он. — Значит, аварийное отключение сработало. На этот раз.

Я отвожу взгляд от него и пытаюсь сесть. Тело сопротивляется, но подчиняется. Ощущение такое, будто под кожей к мышцам кто-то временно подключал дополнительные моторы, а потом выдернул разом все провода, не задумываясь, что будет с остатком системы. Всё дрожит. Я ставлю ноги на холодный линолеум — мозг, как всегда, автоматически оценивает его проводимость, температуру, коэффициент трения, будто всё это важно. Хочется обратно в ту сложную, многомерную, неправильную конфигурацию, и одновременно — ни за что туда не возвращаться.

— Сколько? — спрашиваю я.

Он понимает вопрос без уточнений.

— По хронометру чуть меньше десяти минут, — отвечает он. — По твоему субъективному — понятия не имею. Судя по картинке, у тебя там опять было жарко.

«Картинка» — это то, что он привык называть сложнейшей многоканальной записью. С поверхности кожи, с глубины, с тех мест в голове, к которым официальная медицина пока не решила, имеет ли право подходить так близко без вскрытия. В его терминологии — просто «данные». В моей — отпечаток того, чем я только что была.

— Насколько... — я ищу слово, — всё плохо?

Он отводит глаза. Это всегда плохой знак.

— Субъективно или по протоколу? — уточняет он.

— По протоколу.

— По протоколу — в пределах допуска, — произносит он, как диктант. — Перегрузка сенсорного профиля, попытка удерживать две системы координат одновременно, стандартная паническая реакция, запуск преемственного контрарефлекса и выход через осознание. Ничего, чего мы не видели бы раньше.

Перегрузка, паника, выход. Всё аккуратно разложено по полочкам. Как будто бы вместе со мной там не стояло что-то ещё, чужое, сквозное. Как будто это можно свести к «попытке удерживать две системы координат одновременно». «Ана» и «ката» — он этого не слышал, и, наверное, к лучшему.

— Субъективно? — спрашиваю.

— Субъективно, — вздыхает он, — ты снова забыла, что у тебя есть тело. И слишком поздно вспомнила.

Я улыбаюсь безрадостно.

— Зато вспомнила, — говорю. — А могло и не повезти.

Он не отвечает. Смотрит мимо меня, на экраны. Они до сих пор светятся — там, за прозрачной перегородкой, целый ряд стоек с чёрными блоками, глухо урчащими вентиляторами. На паре мониторов висят цветные полосы, диаграммы, облака точек. На одном — схематичное изображение чего-то вроде человеческой головы с надетым на неё венцом, из которого в разные стороны тянутся тонкие кабели.

Эта схема условна. Настоящая конструкция тяжела, угловата и некрасива. Нет ни элегантного ободка, ни гладких поверхностей. Металлический каркас, пластиковые вставки, упругие ленты, десятки контактных площадок, прижимающихся к коже, к волосам, к тем местам, где череп плавно переходит в шею. Под контактами — тончайшие слои геля для улучшенной проводимости сигналов.

— Я больше не хочу туда возвращаться, — говорю. И понимаю, что вру. Хочу. Просто не хочу боль.

— Ты и не должна «хотеть», — отвечает он, не глядя. — Это работа. Тебе за неё платят. Мне, кстати, тоже.

Он говорит это так, будто бы речь о том, кто сегодня будет выносить мусор.

Я смотрю на его профиль и думаю, что это он меня сюда впервые и привёл. Он показал мне этот венец как игрушку. «Представляешь, — говорил, — мы сможем не только смотреть на твои приступы, но и управлять ими. Переводить из хаоса в структуру. Ты наконец перестанешь просыпаться от того, что у тебя в голове одновременно три разных сна». Тогда это звучало как обещание нормальности. Правда, к тому моменту я уже не была уверена, что хочу быть нормальной.

— Сегодня какая по счёту? — спрашиваю, хотя приблизительно знаю.

Он проверяет в планшете.

— Пятая. Из восьми.

— То есть ещё три?

— Если тебя не снимут с цикла, — кивает он. — Если ты сама не попросишь.

«Снять с цикла» звучит как про оборудование, а не про человека. Выключить стенд, перенести на другую линию, поставить заглушку. Людей здесь вообще редко называют людьми. Официально мы — операторы. В отчётах, наверное, нашу группу называют «нейрокластером». В устной речи — «сонники», иногда «рыбы», если речь о тех, кто уходит глубже всех и подолгу не всплывает. Сами себя мы называем «онейронавтами».

— Я попрошу, — говорю автоматом.

Он молчит. Молчит так, что понятно: не поверил ни на секунду.

Я сползаю с кушетки, с трудом поднимаюсь. Ноги подгибаются, в висках стучит. Мир чуть-чуть двоится: поверх комнаты иногда проступает функциональная сетка. Я вижу, как идут кабельные трассы под потолком, даже если их не видно. Как распределяется нагрузка по стойкам, даже если на них нет датчиков. Это не настоящее зрение, я понимаю. Это мозг всё ещё пытается работать с теми модальностями, которые ему недавно дали, и теперь ему трудно от них отказаться.

— Парадоксально, — бормочу я. — Мы перекрываем участок, который и так давно должен был быть тихим.

— Это к психиатрам, — отмахивается он. — Я всего лишь железки делаю.

«Железки» в его понимании — это комплекс, который связывает мой сон с тем, что происходит далеко отсюда. Там, где уже нет белых потолков и линолеума, где вместо него — чужое небо, чужая земля и чужие люди. Где рой первого уровня работает сам по себе, на своих автономных алгоритмах, но на сложных участках ему нужен кто-то вроде меня: чтобы удержать связность, когда цифровой здравый смысл начинает разваливаться.

— Они просили тебя, кстати, — добавляет он. — На следующем цикле подключить матку раньше.

Я останавливаюсь.

— Раньше чего?

— Раньше, чем ты привыкла. До того, как рой стабилизируется. Хочешь не хочешь, а придётся присутствовать, пока он собирается.

Мне становится холодно. Собирающийся рой — это всегда хаос. Сигналы не отлажены, каналы связи ещё шумные, те самые «значения, которые не успевают сложиться в громко или тихо», наползают друг на друга безо всяких фильтров. Там больнее всего. Там выше шанс, что кто-то где-то погибнет прежде, чем я успею «отпрыгнуть».

— Зачем им это? — спрашиваю.

— Говорят, твой профиль подходит, — пожимает он плечами. — Нейроатипичные операторы лучше справляются с неполными данными. Меньше пытаются достроить картинку до удобной. Они готовы жить с дырками.

«Готовы жить с дырками» — красивое объяснение того, что у меня просто сломана нормальная фильтрация. То, что другим мозг отсеивает как шум и мусор, у меня прилипает и остаётся. Неполные формы, незавершённые паттерны, странные комбинации запахов и цветов — всё это фон, который я несла с собой с детства. Теперь этот фон кому-то понадобился.

— Они хотя бы понимают, что в осознанных сновидениях люди не отдыхают? — спрашиваю я. — Что мозг после такого не восстанавливается? Что сон превращается в ещё одну смену?

— Понимают, — сухо говорит он. — У нас был целый доклад по этому поводу. С графиками. Там очень убедительно показано, что при правильных протоколах нагрузка остаётся в допустимых пределах.

— А по-честному?

Он на секунду задумчиво щурится.

— По-честному, — говорит он, — ты выгораешь. Не быстрее, но и не медленнее, чем они ожидали. Вопрос только в том, что тебя сломает первой: сенсорная перегрузка или собственные страхи.

«Собственные страхи» — удобный термин. Можно всё списать на них, если что-то пойдёт не так. Никому даже не придётся разбираться, откуда взялось то «чистое» ощущение в центре чужого пространства, почему оно не дрожало и не смазывалось. Это просто я. Мои особенности. Моя психика.

Я подхожу к стеклу, за которым стоят стойки, и прижимаюсь лбом к прохладной поверхности. Сквозь отражение вижу венец на подголовнике соседней кушетки, кабели, которые убрали в аккуратные жгуты, комплект одноразовых накладок для контактов. Всё это — инженерия. Жёсткая, правильная, предсказуемая. Люди, которые это проектировали, думали о помехоустойчивости, о температурных режимах, о вибрации. О том, как спутниковый канал выдержит помехи, как сигнал пройдёт через слой ионосферы, как синхронизируются метки по всей группировке.

Никто из них не думал, что по этим же каналам может пройти что-то ещё.

— Ладно, — говорю. — Давай шестую.

Он молча кивает. Идёт отключать аварийные блокировки, прогонять самотесты, прогревать генераторы. В глубине стоек загораются дополнительные индикаторы. Где-то в стороне негромко щёлкают реле, меняя маршруты. Я слышу всё это так, как другие люди слышат далёкий гром — не ушами, а, скорее, инстинктом. Кажется, что мир опять начинает наклоняться.

Я возвращаюсь к своей кушетке и ложусь. Венец холоден, когда его надевают. Контакты чуть покалывают, когда включается опорный ток. По стенам медленно ползут тени от вентиляторов. Свет сверху всё такой же безжалостный.

— Если станет совсем плохо, — говорит он, наклоняясь ко мне, — не геройствуй. Выходи. Команда та же.

«Это всего лишь сон», — думаю я. И прикрываю глаза.

* * *

На этот раз подключение происходит без чёрного провала между гипногогией и осознанным сновидением.

Нет того привычного болота засыпания, нет медленного распада мыслей. Есть ровный, короткий переход: я лежу под холодным светом, моргаю, и в следующий момент уже моргает за меня что-то другое. Щёлк — и точки опоры исчезают. Щёлк — и появляются новые. Я сразу узнаю это состояние.

Сначала возвращается поле — более сложная структура, как если бы привычное гравитационное «вниз» раздробили на множество локальных мини-вниз, привязанных к десяткам отдельных объектов, и теперь это не «вниз», а «ката». Каждое из этих «ката» чуть-чуть своё: у одного — более вязкое тягучее, у другого — хрупкое, как стекло, у третьего — резкое, кусачее. Я ощущаю всё сразу и знаю, что это разные массы, разные корпуса, разные точки крепления к миру.