Роман Душкин – Методы боевой онейронавтики (страница 1)
Роман Душкин
Методы боевой онейронавтики
* * *
Я просыпаюсь внутри чужого тела, которое сложно назвать телом. Похоже, что это даже не организм.
Сначала я думаю, что меня просто слишком много. Я буквально не помещаюсь в кожу. Кожа, кстати, тоже странная: она повсюду и нигде. Я пытаюсь найти привычный контур тела — плечи, шею, ладони, — но пальцы расползаются в стороны, превращаются в тонкие линии, как лучи от фонаря в тумане. Я пытаюсь пошевелиться и шевелю сразу всем, и это «всем» не может решить, куда именно ему двигаться.
Течение воздуха ощутимо, хотя вроде бы даже нечем дышать. И это не мановение ветра по лицу — это вектор, который проходит сквозь меня, от одного условного края до другого. Будто бы пространство наклоняют, и я скатываюсь по нему всей площадью, которую не могу измерить. Плотность воздуха меняется, и эта разность давит на меня целиком, одновременно, без привычного «здесь сильнее, тут слабее». Если бы у поверхности стола были нервные окончания — она чувствовала бы так, когда на неё расставляют объекты разного размера и фактуры.
Я знаю, что сплю. Это знание висит как пометка в углу экрана: сон, не забывай. Я училась держать его, чтобы не проваливаться окончательно. Но сейчас оно мешает. Как только я цепляюсь за мысль «это сон», мир дёргается, пикселями собирается в другую конфигурацию, и меня выворачивает. Я тут же отпускаю. Пусть будет чем угодно, только не мной.
Попробовать сузиться. Найти центр. Я начинаю собирать себя вокруг какого-нибудь ощущения — например, шума. Шум здесь везде. Но это не звук в ушах, а зуд в глубине. Частоты накладываются друг на друга, то усиливаются, то пропадают. Иногда одна из них резко бьёт — будто меня дёргают за длинное сухожилие. Тогда у меня возникает рефлекс: отдёрнуть руку. Но рук здесь нет. Есть объём, который должен сместиться, чтобы уйти от этого удара, и он не успевает, потому что удар уже превратился в другую частоту.
Я понимаю, что слышу не акустические колебания воздуха. Это не настоящий звук. Это какие-то значения, которые не успевают сложиться в привычное «громко» или «тихо». Они приходят порциями, пачками, и каждая пачка имеет форму. Какая-то похожа на узкий шип, какая-то — на размазанное облако. Среди них иногда проскакивают те, что напоминают шаги по гравию, а другие — шёпот, но это лишь мои ассоциации, не больше.
Я пытаюсь открыть глаза — и понимаю, что они уже открыты, где-то. Где-то есть оптика, направленная во внешний мир, но я не знаю, где именно она у меня находится. Зато я знаю, что прямо сейчас передо мной — горизонт, а подо мной — что-то плотное. Я не вижу его, я чувствую его как резкое изменение «фактурности»: выше — низкочастотная, мягкая неоднородность, ниже — жёсткая, рельефная карта. Если бы мне сказали, что это земля и небо, я бы согласилась, но сама я не могу подобрать названия.
Я делаю движение — и оно распадается на сотни мелких микродвижений. Что-то поворачивается очень далеко влево. Что-то чуть приподнимается. Что-то подо мной плавно смещается вперёд. Это ощущается так, как если бы я одновременно крутанула глазами, повернула голову, дернула плечом и шагнула — только без самой головы, плеч и ног. Внутри этого многослойного жеста я пытаюсь найти своё привычное «Я», но нахожу только интерфейс рефлексов: ускорить, стабилизировать, удержать.
Где-то в глубине появляется ощущение: там, пониже, есть масса. Она тяжёлая, инертная и тёплая. Это похоже на воспоминание о собственном теле. Я тянусь туда вниманием, как рукой в стороны, и на секунду мне кажется, что я могу вдохнуть по-настоящему. Грудная клетка вот-вот поднимется... но в этот момент по всей моей поверхности пробегает дрожь. Будто бы меня целиком поставили в слабое, но чётко структурированное магнитное поле и начали медленно поворачивать.
Направление этого поворота я чувствую не как «налево» или «направо», а как смену внутреннего ориентира. Что-то во мне щёлкает, перестраивается, и привычная ось «вверх — вниз» больше не работает. Есть новое «вверх» — туда, где поле кажется ровнее, и новое «вниз» — туда, где оно мутирует. Чтобы как-то совладать с этими необычными ощущениями, я называю эти странные направления «ана» и «ката». Я пытаюсь удержать обе системы координат сразу, старую и новую, и в какой-то момент они накладываются друг на друга, как прозрачные карты, и меня начинает тошнить.
Тошнота без желудка — странное чувство. Это вовсе не подступающий к горлу ком, к чему все привыкли, а какая-то общая деградация сигналов. Все потоки, которые текли более или менее согласованно, вдруг становятся вязкими, задерживаются. Движения запаздывают, как если бы я пыталась бежать по воде. Я понимаю, что перегружаюсь, но не могу найти кнопку «проснуться». Осознание сна есть, а выхода нет.
В этом замедлении появляется ещё одно ощущение. И оно не яркое, не кричащее, а наоборот — слишком чистое. Оно не вписывается ни в ветер-похожий-на-перекос, ни в магнитное-поле-похожее-на-наклон, ни в зудящий шум. Это как точка идеальной тишины посреди гулкого помещения. От неё расходятся тонкие линии, и куда бы я ни «повернула» своё внимание, одна из линий всё равно остаётся прямо передо мной.
Я не знаю, что это. Я не знаю даже, частью чего оно является. Оно не придерживается общих правил: не дрожит, не смазывается, не пропадает на пике перегрузки. У меня возникает ощущение, что кто-то смотрит на меня через идеально прозрачное стекло. Не снаружи и не изнутри — а как-то поперёк, из стороны, которой до этого вообще не существовало.
Мне от этого становится по-настоящему страшно.
Страх здесь — не умозрительная идея, а буквальная физика. Сигналы начинают стягиваться к центру, которого раньше не было. Из распластанного по площади восприятия собирается узел. Я внезапно снова понимаю, где у меня «правая сторона», где «левая», а где «подо мной» что-то твёрдое, что можно назвать полом. Чужое тело сжимается, уменьшается, остаётся только то, что умеет бояться.
И именно в этот момент по одному из краёв — я так его называю, потому что по-другому не могу — проходит удар, настоящий, понятный мозгу удар. Ровно в ту часть меня, которой ещё секунду назад не существовало отдельно, вошёл тонкий стилет с пчелиным ядом, который начинает разъедать мою плоть. Там возникает вспышка чистой белой боли, без оттенков, и она мгновенно растекается тонким слоем по всему объёму.
Я инстинктивно пытаюсь отдёрнуть... что? Конечность? Поверхность? Саму идею присутствия в этом месте? Я не успеваю. Боль захлёстывает, как кипяток, вылитый на карту нервной системы, которую только что нарисовали слишком подробно. Я понимаю, что если останусь, меня разорвёт. И тогда я, наконец, нахожу выход при помощи того самого осознания, которое висело, мешало, раздражало.
«Это всего лишь сон!» — вспоминаю я по-настоящему.
Слово «сон» срабатывает как команда аварийного отключения. Всё, что было мной, рассыпается. Ветер перестаёт быть вектором, поле — наклоном, шум — формами. Остаётся короткая, очень человеческая мысль: «Только бы не обратно туда». И за ней — провал.
* * *
Когда я выныриваю, первое, что возвращается, — тяжесть. Глухое, вязкое сопротивление, которое даёт собственное тело. Оно лежит совсем не так, как нужно, и я это понимаю ещё до того, как открываю глаза. Плечо затекло, нога вывернута под неестественным углом, кисть где-то под боком. Самое неприятное — шея. Такое ощущение, что мне аккуратно выкрутили пару позвонков и поставили их обратно чуть-чуть мимо пазов.
Я пробую пошевелиться — и облегчение от того, что конечности снова существуют, смешивается с разочарованием. Они слишком простые. Всего две руки, две ноги, всё линейно, локально, медленно. Я ещё помню, как можно было двигаться иначе: сразу всей площадью, сразу всем объёмом. Здесь — ограничение до четырёх степеней свободы, как примитивный манипулятор на старых промышленных стендах.
Открывать глаза не хочется, но приходится. Сверху льётся холодный свет, безжалостный, колючий. Как в лаборатории, как в больнице, как в тех местах, где людей кладут горизонтально, чтобы с ними что-то делать. Я морщусь, щурюсь и пытаюсь сфокусироваться на чём-то одном, понимая, что поле зрения раздвоено: привычная картинка и тонкий фантомный слой, в котором вместо потолка — ровная, чистая поверхность сигнала.
Я моргаю ещё раз — фантом уходит, остаётся потолок. Матовый белый, с мелкой сеткой вентиляционных решёток и утопленными квадратами светильников. В одном из светильников слегка дребезжит драйвер, выдавая на высоких частотах неприятный писк, который почти никто не слышит. Почти никто — но не я.
— Снова? — спросил слева мужской, знакомый голос. Уставший до хрипа.
Поворачивать голову — плохая идея. Позвонки протестуют треском и тупой болью. Но я всё равно поворачиваю. На соседнем койко-месте сидит он. В своём вечном тёмно-синем худи поверх серой футболки, с щетиной на подбородке, с глазами, в которых бессонница уже прописана на постоянной основе. Он держит в руках планшет, но смотрит не в него, а на меня.
— Ты опять перенасытилась, — констатирует он, не задавая вопросов. — Я же говорил, ты слишком долго держишь фазу.
Я пытаюсь что-то сказать, но звуков не выходит. Горло будто обтянули шероховатой плёнкой. В итоге получается сип: