Роксана Гедеон – Первая любовь королевы (страница 11)

По крайней мере, Йорк в последнее время держался подальше от Лондона, мятежный Кент был умиротворен, пошла на попятную даже палата Общин, а самые трусливые из йоркистов, такие, как граф Уэстморленд, начали покидать стан Белой Розы. Сомерсет надеялся, что это только первые шаги, что придет время, когда Англия успокоится полностью, и тогда можно будет подумать о настоящем управлении, забыв о нынешней мышиной возне.

Иногда он задавался вопросом: в чем корень зла? Почему после тысячи лет существования монархии король оказался вдруг так слаб и беспомощен, почему такими могущественными сделались его вассалы? Неужто причина лишь в слабоумии Генриха? Этот вопрос ставил Сомерсета в тупик. Логика подсказывала, что корень был в старинных правах баронов и лордов, прорастал за могучими стенами замков, каждый из которых мог выдержать многомесячную осаду, в огромных ливрейных свитах, таких, как у Невиллов, доходивших до тысячи человек, — в ливрейных свитах, которые были ничем иным, как личной армией лорда. Вельможи все как один были никудышными хозяевами. Их кормила война. Вот почему йоркистам так нравились эти бесконечные битвы с Францией.

Но как же покончить с этим? Уничтожая древние фамилии, снося с лица земли старинные замки, лишая вельмож тех прав, которыми они пользовались в течение веков, которыми пользовался и он сам, герцог Сомерсет?

В этом и была непреодолимая трудность. Лорд Бофор не говорил об этом королеве, но внутренне чувствовал какой-то кризис, глубинный разлад. Так, будто весь тот дух, в котором его воспитывали, устарел. Даже присяга, изначальная вассальная присяга, клятва верности сюзерену — разве она укрепляет власть короля, если ее главный принцип гласит: «Вассал моего вассала — не мой вассал!»?! Люди, присягнувшие Йорку, уже не несут ответственности перед королем. А замки, эти оплоты мятежей? Даже подумать о том, что их следует уничтожить — все равно, что покуситься на самого себя. Да и где взять силы, деньги, поддержку? Где набраться духу, чтобы признать, что самые верные подданные — это джентри[17] и йомены[18], а первые лорды, к числу которых принадлежали и все Бофоры, — зло для королевства? Бороться против них — бороться против себя.

Оставались старые, испытанные способы, проверенные веками: кинжал, яд плаха. Еще только размышляя о будущем, Сомерсет не терял в настоящем ни минуты. Не искал любви черни или восторгов простых горожан. Решившись на что-то, не отступал ни на шаг, чтобы всем стало ясно, что он не дрогнет. Он был так неистов, решителен и жесток, что Маргарита однажды мимолетно заметила: он-де бывает слишком резок, даже безжалостен. Лорд Бофор ответил королеве с холодным раздражением:

— Клянусь вам, Маргарита, если удача перестанет мне улыбаться и кто-то другой займет мое место, он вынужден будет действовать так же, как я. Путь один, моя королева. Иное дело, что немногие люди обладают смирением и соглашаются с тем, что провидение избрало для власти кого-то другого, а не их самих.

— Но вы возбудите ожесточение против себя, милорд — сказала она. — Вас пожелают убить!

Пламя зажглось в синих глазах герцога:

— Убить? Волки гибнут, выживают псы. Я хочу остаться волком, миледи, даже если мне суждено умереть раньше срока.

В первый день великого поста Матильда д'Амбрей, придворная дама, негромко сказала, обращаясь к Маргарите Анжуйской:

— Да простит меня королева за нескромность… но не кажется ли вашему величеству, что пришло время показаться лекарям?

Матильда д'Амбрей, дама довольно знатного рода, была единственной француженкой в свите королевы — только ее одну Маргарите позволили оставить при себе в Англии. К своей соотечественнице королева была привязана, и хотя фрейлины в целом не считали ее величество доброй госпожой, все соглашались, что графиня д'Амбрей у нее в особой милости. Маргарита многое доверяла ей: если и не посвящала во что-то сокровенное, то не очень-то и скрывала. Графине было позволено говорить такое, за что иная дама была бы с треском выгнана вон. Но на этот раз после слов Матильды королева разгневалась.

Так, значит, не только у нее самой возникли подозрения… Мадам д'Амбрей, ведавшая постелью королевы, вероятно, тоже заметила кое-что. Уже не впервые Маргариту подташнивало, не впервые у королевы кружилась голова. Собственно, после Масленицы у нее уже не осталось сомнений в том, что она беременна. Конечно, вполне возможно, что Матильда д'Амбрей, родившая пятерых детей, это тоже поняла.

Но почему так скоро и так легко? Она что же, наблюдала? И разве можно допустить, чтобы кто-то заподозрил королеву в беременности прежде, чем она воссоединится с мужем и создаст видимость близости с ним?

— Оставьте благие советы при себе, мадам, — сказала Маргарита холодно. — Я весьма их ценю, однако, право же, они не уместны. Благодарение Богу, я совершенно здорова.

Графиня поклонилась в знак того, что сожалеет о своих словах, но не уходила, будто хотела еще что-то добавить. Маргарита подняла на нее глаза.

— Вы хотите что-то сказать, графиня?

— Только одно, ваше величество. Нынче утром обнаружилась пропажа. Не бывало еще такого случая. Возможно, это пустяки, но я ценю все, что сделано рукой моей королевы, и поэтому…

— Да что же пропало?

— Ваше вышивание, госпожа моя. Платок, который вы вышивали шелком.

— Какая чепуха! — сказала Маргарита и тем не менее побледнела. — Кто же посмел? И кому он мог понадобиться?

— Не знаю, ваше величество. Я говорю лишь для того, чтоб вы были обо всем осведомлены.

— Право, не беспокойте меня больше такими пустяками, — сказала Маргарита.

Конечно, это был просто пустяк. Особенно по сравнению с тем, как волновала королеву открывшаяся беременность. Радость переполняла ее, ведь ребенок — это была победа. Отныне не будет упреков в бесплодии. Наконец-то она сама испытает сладость материнства, ведь ребенка ей хотелось иметь давно, и просто удивительно, как быстро она понесла, отдавшись сильному полнокровному мужчине… Ощущение расцветающей женственности захлестнуло ее. Какой подарок она преподнесет Эдмунду! А платок…

— Сообщите лорду Клиффорду, он займется этим, — кратко приказала королева в конце концов.

В тот день она молилась как никогда искренне и усердно — несколько часов кряду провела в капелле Сент-Джордж, и, видя, что королева вдохновенно молится, капеллан удалил с лесов рабочих-каменщиков, которые в это время обычно трудились над сводом часовни.

Маргарита просила Господа об одном. О том, чтобы это был сын. Только сын! Наследник, принц Уэльский, будущий король, который сделает ее положение незыблемым. Пусть это дитя родится здоровым, крепким, сильным. Какое счастье, что зачат этот ребенок не Генрихом, следовательно, не передастся ему то французское безумие, от которого так явно страдает нынешний король[19]. Сын Маргариты пойдет в кого угодно, только не в Генриха. И ничуть она не стыдилась радоваться перед лицом Господа плоду своего греха, напротив, она сейчас о грехе даже не вспоминала.

Легкая пороша покрыла в тот день дорожки Виндзорского парка. Веселая, разрумянившаяся, королева долго гуляла, приказав дамам оставаться в отдалении. Ей явно не было скучно в одиночестве, с губ не сходила улыбка. Королева, несомненно, была погружена в очень приятные размышления. И действительно — Маргарита представляла себе, как, встретившись с Эдом через три дня, расскажет ему о ребенке. Как он будет горд, как рад! Каким быстрым успехом увенчалась их любовь! Разве этот успех — не доказательство благословения Господнего? Если бы это дитя было не угодно Богу, он запечатал бы Маргарите чрево, как Сарре, жене Авраама! Маргарита не скрывала улыбки. Такой вот, улыбающейся, ее и увидел Хьюберт Клиффорд.

Почтительно остановившись в отдалении, он застыл, дожидаясь, пока королева подаст знак, и лишь когда она позвала его, приблизился. Как всегда, преклонил колено, а когда выпрямился, Маргарита увидела, как гневно раздуваются крылья его орлиного носа и каким мрачным блеском горят глаза из-под низко надвинутого мехового берета.

— Вы нашли виновника или, может быть, виновницу? — спросила королева уже слегка обеспокоенно.

— Пока нет, каюсь, моя госпожа. А есть ли… есть ди острая необходимость искать столь малую пропажу?

— Меня интересует не пропажа, а само событие, сэр Хьюберт. — Королева своенравно вскинула подбородок: — Или вам кажется, что я должна смириться и жить, зная, что на кого-то из моего окружения нельзя положиться?

Она была как никогда красива сейчас: черные волосы, заплетенные в косы и уложенные наподобие ручек древней амфоры, оттеняли белизну кожи и свежий нежный румянец на щеках; капюшон, отделанный горностаем и наброшенный на голову, подчеркивал безупречность овала лица. Она казалась очень юной, хрупкой, но взгляд ее синих глаз был настойчив и требователен.

Начальник стражи негромко спросил, изменившись в лице:

— Платок, вышитый шелком, был очень важен для вас, моя королева?

Она выдержала его пристальный взгляд. И, сделав усилие, качнула головой:

— Да, важен. Вы мой преданный рыцарь, сэр Клиффорд, и вам я признаюсь: платок важен для меня и даже…

— И даже? — повторил он вопросительно.

— И даже может бросить на меня тень, если попадет во враждебные руки.