Роксана Гедеон – Первая любовь королевы (страница 10)

Часы, которые они проводили вместе на ложе, укрытом шкурами, становились все сладостнее, и Маргарита просто мучилась — так хотелось встречаться почаще!

Она не говорила этого вслух, но он будто почувствовал. И в один прекрасный вечер у ворот Виндзорского замка протрубил рог, извещая о прибытии герцога. Он дерзко явился прямо к королеве, будто бы по делу, и ему достаточно было обменяться с ней взглядом, чтобы обо всем условиться. Не помня себя от волнения, Маргарита ночью, в одной сорочке, со свечой в руке прокралась в покои герцога, расположенные в Круглой башне. Оба были обеспокоены, вздрагивали от каждого шороха, но эта тревога придавала поспешным объятиям что-то острое, пикантное: еще бы, наслаждаться друг другом, когда все в любое мгновение может обнаружиться! Тем не менее, рискованная встреча прошла для двора королевы незамеченной, и отныне герцог стал чаще бывать в Виндзоре. Так у любовников появилось уже два места для встреч.

Маргарита осознала теперь: до связи с герцогом она знала и понимала себя не больше, чем в первый день рождения. Как страшно было бы прожить жизнь, так и не узнав ее радости! И как хорошо, что Эдмунд все-таки осмелился подступиться к ней, преодолел ее гордыню… Да, и раньше были мужчины, которые ей нравились, но ни один не казался вполне достойным — она унизилась бы, снизойдя до такого, и, самое главное, не было среди них ни одного, кто набрался бы решимости вот так дерзко ее завоевать. Весь мир теперь сосредоточился для нее в человеке, который смог понять ее, разбудить, взять чуть ли не насильно, но этим подарить счастье и открыть глаза на неведомое.

Эдмунд сделал ее женщиной. Счастливой, влюбленной. И, видит Бог, сам он оказался намного лучше, чем она когда-либо о нем думала. От глаз Маргариты теперь ничто не ускользало: она видела, что он не только смел, но и нежен, но только жесток, но и мягок. Ни разу ей не пришлось пожалеть о том доверии, которое она ему оказала, — ни в делах любовных, ни в делах государственных.

Напротив, с каждым днем ей теперь хотелось доверять ему все больше и больше, полностью отдаться на его милость. Впервые Маргарита поняла, до чего хорошо ощущать рядом с собой сильного мужчину, полагаться на него, любить его и хоть немного расслабиться… Почему Провидение так неумело раздает роли? Почему Господь соединил ее не с тем, с кем следовало бы?

А эти объятия Эдмунда, тепло его тела, поцелуи, ласки — она едва могла теперь жить без них. Он разбудил жар в ее крови, разбудил даже бесстыдство, так, что, стремясь к запретным удовольствиям, она не раз уже допускала неосторожность. Когда речь шла о встрече, о ночи вместе с Эдом, у нее не хватало душевных сил быть благоразумной. Генрих ей стал теперь противен, она была готова не видеть его до самой поздней весны, а в ответ на его просьбы приехать писала краткие, пустые, официальные ответы, ненавидя его в тот миг так, как ненавидела бы всякого, посмевшего посягнуть на то, что ей всего дороже.

Говорят, что влюбленная женщина расцветает. Вот и Маргарита, впервые познавшая всю сладость мужских ласк, менялась с каждым днем. Любовь будто озаряла ее изнутри сиянием. Она не сердилась теперь на своих дам, не видела мелких оплошностей. Улыбка ее стала дерзкой, ходила она теперь плавно, уверенно, в синих глазах горело загадочное пламя, а в смехе звучал вызов. Да что там — будь ее воля, она всем открылась бы в своей любви… Свита, находившаяся в Виндзоре, единодушно отмечала, что никогда еще королева не была так хороша, весела и приветлива, как сейчас — поистине сама привлекательная дама в Англии.

Маргарита всегда была горда и самолюбива, но нынче эти качества проявлялись по-новому. Она полюбила и заново оценила свою лилейно-белую, без единого изъяна кожу, ибо ею восхищался Эдмунд, свои роскошные черные волосы, ибо он любил их перебирать, все свое тело, гибкое и стройное, до кончиков пальцев на длинных ногах, ибо везде, в каждом местечке, его касались губы Эдмунда, и каждый раз, когда она думала об этом, ее щеки розовели, а в голове всплывали пьянящие воспоминания.

— Я хотела бы, чтоб ты был моим мужем, — призналась она как-то, припав головой к его груди.

Он приподнял ее, отвел с ее лица темные волосы, внимательно заглянул в глаза.

— Ты становишься безрассудной, — сказал герцог тревожно. — Так нельзя, Маргарита. Дорожи хоть немного тем, что имеешь.

Они часто говорили на ее языке, и между ними уже давно установилось фамильярное французское «ты», совершенно не допустимое, конечно, между королевой и лордом. Однако как иначе можно было говорить сейчас, когда они лежали в одной постели, свет медного ночника заливал угрюмую комнату в Круглой башне, когда он, Эдмунд Бофор, заботливо натягивал на нее пуховое атласное одеяло, чтобы Маргарита не замерзла, когда, наконец, ее волосы были рассыпаны по его груди и она могла в любой миг снова принадлежать ему? Для Маргариты это «ты» было тем желательнее, что она действительно хотела испытать что-то похожее на супружеские отношения, ибо, чего скрывать, она никогда по-настоящему не была замужем…

В ответ она лишь засмеялась:

— А зачем? Зачем дорожить? Разве только для того, чтобы отдать все тебе?

— Я люблю тебя, Мэг. Однако ничего не хочу у тебя забирать. Хочу помочь. — Его голос был резок и настойчив. — Ты должна следить за собой, дорогая. Наше счастье, если ты совершишь оплошность, не будет долгим.

— Я буду осторожна, — обещала она, в душе действительно ужасаясь того, что кто-то может помешать их встречам.

Он гладил ее плечи, успокаивал, как дитя, целовал свежие теплые губы, поцелуями осушал слезы на длинных ресницах. Его гордость высокородного вельможи была уязвлена тем, что он должен скрываться, словно вор какой-нибудь, хотя, видит Бог, он искренне любит эту женщину, больше, чем себя, даже больше, чем власть.

Когда, меняясь до неузнаваемости, превращаясь из гордой королевы в беззащитную девочку, она жарко шептала ему о том, как хочет иметь ребенка от него, о том, что прокляла бы себя, если бы когда-нибудь, не приведи Господь, понесла от Генриха, на него накатывало необъяснимое, нелепое отчаяние, почти боль, и он сильнее обнимал ее, пытаясь заглушить мысли о будущем и обо всем, что их разделяет. А ее голос все шептал и шептал, пробиваясь к его слуху настойчиво, как весенний дождик, и, честное слово, во всем мире для него не было голоса дороже и пленительнее.

— Да хранит вас Бог, милорд, — говорила Маргарита всякий раз, когда он уезжал в Лондон, где его могли поджидать опасности.

Она тревожилась за него. И ему тоже было жаль оставлять Маргариту одну. И преданность Хьюберта Клиффорда немного беспокоила, заставляла ревновать: уж не имеет ли этот верный страж каких-то видов на королеву? Нечего скрывать, уж коли он, герцог Сомерсет, по-настоящему ревновал, их отношения становились очень серьезными. Поистине то было чувство, достойное войти в анналы истории.

Герцог Сомерсет упорно боролся за власть, и честолюбие его было очень велико, но дерзких помыслов о короне он никогда не лелеял. Не только потому, что Бофоры в свое время были навсегда исключены из списка претендентов на престол. Власть, к которой он так долго шел, была для него самодостаточной — дополнительные титулы были уже ни к чему. Впервые в жизни он чувствовал, что находится на своем месте, делает то, для чего рожден, и этого хватало для удовлетворенности. К чему королевский титул, если он и так заменяет короля во всем, держит все нити государственного управления в своих руках, добивается желаемого?

Корона… Он усмехался, когда думал о ней. Вот, пожалуй, для сына, если только Маргарита сможет зачать, он стал бы за нее бороться. Да, в этом случае честолюбие взыграло бы выше всякой меры, и он на что угодно бы пошел, лишь бы обеспечить сыну трон. Почему? Возможно, потому, что матерью этого ребенка была бы Маргарита — женщина, которую он любил так сильно, как не любил ни одну из своих покойных жен и ни одну из многочисленных любовниц.

У Сомерсета были определенные взгляды на то, как следует управлять и что нужно Англии. Сильная власть, честные шерифы, справедливый суд. Чернь, приструненная шерифами, и лорды, приструненные королем. Если король силен и мудр, стране суждено процветание, такое, в каком пребывала Англия во времена Эдуарда III, когда вельможи были укрощены, мятежи подавлены, ганзейцы[14] урезаны в правах. Налоги тогда собирались вовремя и не пускались на ветер; английские купцы вывозили шерсть во Францию и Бургундию; торговля, собирающая воедино богатства страны и их перераспределяющая, процветала. Все это было уже достигнуто сто лет назад, и вот теперь, много позже, Англия была будто отброшена в далекое прошлое. Страна одичала, стала хуже, чем даже, пожалуй, во времена Вильгельма Завоевателя[15], и все потому, что англичане на десятилетия увязли в гибельной войне с Францией.

И все-таки, вспоминая своего прославленного прадеда[16] Эдуарда Третьего, Сомерсет пожимал плечами. Легко усовершенствовать законы и править страной, где короля боятся и чтят. Ему же, Эдмунду Бофору, приходилось думать не о налогах и защите английских купцов, а о том, как бы переманить баронов на свою сторону, убедить, что партия королевы сильнее и законнее, кого-то схватить, кого-то запугать, к кому-то подослать убийцу. Он все силы тратил на интриги, на мелочную борьбу с заносчивыми баронами, которым малейшая смута была только на руку и помогала наполнять тощие кошельки. Но по натуре он не был гением интриги, плетение паутинных сетей претило ему. Даже борясь за симпатии англичан, он предпочитал действовать безжалостно, с помощью арестов и пыток, призвав на помощь страх, — однако, надо признать, натиск герцога был так силен, что йоркисты дрогнули.