Роксана Гедеон – Первая любовь королевы (страница 13)
— Знаю, — прошептала она.
Порывисто обхватив руками его светловолосую голову, она жадно ловила и возвращала ему поцелуи, желая забыться, отогнать все недобрые призраки будущего и взять от этой прощальной ночи все, что только было можно.
Король Генрих выехал своей супруге навстречу. Не Бог весть какой наездник, он на этот раз не смог спокойно дожидаться приезда жены в монастыре Сент-Огастин, а ринулся ей навстречу. Кортеж королевы, двигавшийся медленно, не был предупрежден. Поэтому супруги поначалу разминулись, и лишь позже запыхавшийся гонец доложил Маргарите, что король, сам король скачет сзади.
Еще минута, и неподготовленная, не ожидавшая такого поворота дела королева увидела в крошечном окошке дормеза долговязую фигуру мужа, его бледное лицо, впалые щеки с каплями то ли слез, то ли дождя.
Она порывалась выйти, чтобы приветствовать своего повелителя так, как полагается доброй супруге, но дормез завалился набок, и никак не удавалось открыть дверцу. Тем временем Генрих, рыдая от облегчения и радости, сам рухнул на колени перед экипажем королевы, упал прямо в дорожную грязь, так, что сцена эта поистине ошеломила присутствующих.
Придворные дамы, ехавшие в одном дормезе с Маргаритой, были отосланы прочь. Король занял место рядом с супругой, и под крики толпы они вместе въехали в ворота Кентербери.
Генрих был так искренне обрадован, что это Маргариту поневоле тронуло. Он простодушно верил в то, что она писала ему о своей болезни, и теперь забросал тысячами тревожных вопросов. Ему не хватало ее, как самого надежного друга. Она ведь теперь уже здорова, не так ли?
— С помощью Божией, государь, это так, — сказала Маргарита со вздохом, — и по воле судьбы я действительно всегда буду вашим самым надежным другом.
За время пути с королевой приключались всякие неприятные происшествия. Скрыть беременность, когда находишься под неусыпным, хотя и почтительным, вниманием фрейлин, очень трудно. Многие заметили и тошноту, и головокружения, беспокоившие королеву. Даже самые преданные, наблюдая такое, начнут судачить… Как на грех, в свиту королевы была принята юная Маргарита Бофор, с недавних пор ставшая графиней Ричмонд[22], тоже беременная на втором месяце и с такими же недомоганиями — при желании легко можно было сравнивать… Пока кортеж был в пути, королева предпочитала не думать об этом и держалась как ни в чем ни бывало.
Однако, приехав в Кентербери, она намеревалась тотчас взять короля в оборот. Обычно, надо признать, Генрих по своему простодушию даже и не знал никаких сплетен, но сейчас Маргарита боялась как никогда, ибо кто знает, кто знает… Может, и найдется недруг, который вольет яд в уши королю! А ведь ребенок, которого она носила, непременно должен считаться сыном Генриха, и это будет вполне достигнуто лишь тогда, когда король сам поверит в это.
Маргарита была настроена быть с Генрихом ласковой, мягкой и внимательной, однако ее намерения здесь, в Кентербери, оказались трудновыполнимыми. В этом городе все раздражало королеву. Монарх, склонный к аскетизму, как всегда, поселился в старом, сыром монастыре святого Августина, где так и гуляли зимние сквозняки, и Маргарите, естественно, достались покои в той же обители — покои, из-за своей ветхости такие скверные, что в ветреную погоду камины начинали дымить и душить обитателей чадом. Маргариту всегда раздражало любое бытовое неудобство, а в этом городе и подавно.
Злило так же и то, что в Кентербери, благодаря прихотям Генриха, доводилось прозябать очень часто. Она побывала здесь уже шесть раз, чуть ли не по разу за каждый год замужества. С неудобствами, положим, можно было смириться, однако Кентербери был столицей графства Кент, того графства, где жили самые мерзкие предатели на свете и которое Маргарита ненавидела. Более того, чувствовала себя здесь в опасности[23]. И, конечно же, больше всего расстраивало то, что весьма скоро обнаружилось: заставить Генриха сделать то, что ей требовалось, оказалось весьма трудно.
Соблазнить его не было никакой возможности. Очень слабый как мужчина, он вдобавок был до смешного целомудрен и стеснителен. Если бы она взялась его искушать, он был бы потрясен и, чего доброго, разочаровался бы в ней. Словом, Маргарита не видела никакого чисто женского способа добиться желаемого, вот разве что… разве что напрямую напомнить королю о долге. Так она и поступила.
Требовательным, но ровным голосом она сказала ему, что набожность, несомненно, угодна Господу, однако король еще не монах и покуда носит корону, а посему должен жить в браке гак, как то повелевает закон Божеский и человеческий. И если уж на то пошло, то первейшая обязанность короля-христианина — позаботиться о наследнике и, пусть даже превозмогая целомудрие, взойти на ложе супруги, лишь бы избежать смуты в стране. Бледное лицо Генриха после этих ее речей пошло пятнами. Он непонимающе моргнул с тем самым жалким сонным видом, который так не любила королева, и запинающимся голосом вымолвил:
— Маргарита, вы, по-видимому, забыли…
— Что я забыла, государь? — спросила она, подавляя гнев.
— Храни вас Господь, душенька, сейчас же великий пост. — Он смотрел на супругу с искренним удивлением. — Даже говорить о чем-то подобном сейчас, нет, даже думать об этом не дозволяется…
Приходилось забыть о том, что король подчинится добровольно. В ярости королева вернулась в свои покои. Ее возвращения младшие фрейлины не ожидали и, обрадованные минуткой свободы, развлекались. Маргарита услышала звуки лютни и голос юной Лиз Вудвилл, напевающей какую-то фривольную песенку о похождениях монахов. Взрывы звонкого смеха прерывали пение.
Маргарита никогда не была склонна к снисходительности, а теперь ей требовалось хоть на ком-то выместить злость. Снова эта проклятая Лиз Вудвилл, эта шпионка!.. Стремительно распахнув двери, королева вошла, ее длинный белый фай[24], как шлейф, метнулся под порывом сквозняка. Приблизившись к красивой леди Вудвилл, Маргарита отвесила ей поистине оглушительную пощечину.
— Вы, как я вижу, совсем забыли стыд и в мыслях своих возноситесь слишком высоко, — сказала она убийственно ледяным тоном. — Придется напомнить вам, что здесь все в моей власти. И вы, моя милая, ежели будете так же бесстыдны, немедля возвратитесь в то жалкое существование, откуда только моя воля вас извлекла.
Лиз Вудвилл застыла, держась за щеку, нежное лицо ее пылало. Прочие фрейлины молчали, придя в ужас. Никогда еще, пожалуй, королева не устраивала над одной из них такой расправы.
— Полагаю, это для каждой станет уроком, — сказала королева, — и вы поостережетесь в дальнейшем скверными песнями оскорблять достоинство святых отцов.
Действительно, оскорблять их было бы неблагодарно, ибо именно святой отец пришел к Маргарите Анжуйской на помощь. Не видя иного выхода, она вспомнила о Кристофере Гэнли, которого рекомендовал Сомесерсет и который с недавних пор стал близким другом короля. Графиня д'Амбрей привела отца Гэнли, и королева, мучительно краснея, поведала о своем затруднении.
Священнику не очень по вкусу было подобное положение. Но в своей жизни ему иногда доводилось, уступая доводам целесообразности, совершать неблаговидные поступки. Теперь приходилось смириться, что это будет еще один такой же. Выслушав государыню и уразумев, что должен помочь не только ей, но и Сомерсету, отец Гэнли, не меняясь в лице, предложил Маргарите Анжуйской хрустальный флакон со спасительным порошком, иначе говоря, снадобье, приготовленное из сонной травы белладонны.
Это и стало пусть неловким, но выходом. Маргарита, хотя ей и не посчастливилось пока добиться от мужа желаемого, тем не менее, проводила с ним много времени и почти никогда его не оставляла. Проклиная свою злую участь, молилась вместе с ним много часов кряду, беседовала с архиепископом Кентерберийским, слушала богословские споры, которые вел Генрих с монсеньором Буршье, хитрой лисой, сидевшей на двух стульях[25] — словом, прилагала все усилия, чтобы у народа создалось впечатление трогательного единения короля с королевой. Разумеется, ужинали они тоже вместе. В один из таких ужинов Лэтимер, первый камергер короля, и подмешал в еду Генриха сонное снадобье, после чего одурманенный, ничего не соображающий монарх был с помощью того же Лэтимера и отца Гэнли тайным образом перенесен в опочивальню Маргариты и проспал рядом с ней до самого утра.
Графиня д'Амбрей и леди Редвуд, почтительнейше поднявшие утром полог над ложем королевы, были ошеломлены, увидев рядом с Маргаритой Генриха. Такого никогда не бывало. Дамы вспыхнули и отступили, не зная, что и думать.
— Ваше величество, — пробормотала, наконец графиня, — если бы мы только знали, мы никогда не позволили бы себе такую нескромность…
— Что вас так удивило, леди? — холодно спросила Маргарита. — Позовите-ка лучше мою добрую леди Бассет да известите камергера о том, что его величество вот-вот проснется…
«Всегда бы так» — подумала она невольно, когда придворные дамы занимались ее туалетом. Да, хорошо бы почаще пичкать Генриха сонной травой — тогда, возможно, она была бы свободнее в действиях, а он перестал бы изводить ее вечными паломничествами, стал бы послушнее, и вообще на него меньше пришлось бы тратить времени… Почему бы нет? Ведь он только мешает, путается у нее под ногами, в набожности теряет всякую меру, не видит разницы между друзьями и врагами, творит Бог знает что, тратит немыслимые суммы на постройку всяких школ, капелл и раздачу милостыни — и это тогда, когда королевство едва сводит концы с концами!