Роксана Гедеон – Первая любовь королевы (страница 14)
С тех пор, как в сознание королевы закралась подобная мысль, многие стали замечать, что король сделался еще более вялым, апатичным и сонным — словом, крайне странным государем. Маргарита, красивая и сияющая, везде выступала на первый план. К ней никто не был безразличен, она вызывала либо восторг, либо ненависть, но никогда равнодушие. Короля начинали считать несчастным, больным человеком, не способным отличить левую руку от правой. Если бы еще вдобавок ко всему англичане забыли, что их родным, английским королем является именно Генрих, а Маргарита чужеземка, — но нет, они это помнили, и многие были возмущены именно тем, что иностранка, француженка, из-за болезни короля захватила полную власть в Англии.
Генриха обмануть было легко. Он не понимал, как оказался в постели супруги, но не подозревал злого умысла, а после того, как Маргарита (они были в то время в Оксфорде) сообщила о своей беременности, добавив: «Вот видите, сир? Разве это не чудо? Не зря мы вместе молились у гроба святого Томаса Кентерберийского!», король действительно увидел в этом неожиданном событии руку Бога. Простодушный, как ребенок, он счел, что беременность супруги есть ничто иное, как подтверждение его прав на престол самим Господом, и с тех пор стал доверять ей безгранично. И даже проникся настоящим предубеждением против Ричарда Йорка — еще бы, ведь королю столько внушали, что герцог строит злые козни и подсылает к нему всяких негодяев.
Отныне Генрих сам отказывался принимать кого-либо из йоркистов и не слушал их объяснений.
Королевская чета вернулась в Лондон весной, вскоре после выборов лорда-мэра. Как обычно, купеческие гильдии и корпорации почтительнейше просили короля, «их владыку и защитника», посетить банкет, что по традиции устраивался в Гилдхолле[26]. Именно там, в перерыве между торжественной вольтой и стремительной курантой[27], король негромким, но счастливым голосом сообщил о беременности королевы. Это было официальное объявление, и Джеральд Кин, оружейный король[28], призвал всех добрых англичан молиться за здоровье ее величества и счастливое разрешение Маргариты Анжуйской от бремени. Во время этого же банкета Генрих VI провозгласил герцога Сомерсета, вернейшего своего друга и надежнейшую опору престола, великим Чемберленом Англии и заявил, что потребует от парламента возведения лорда Бофора в пэры страны.
Что и говорить, многие, а особенно те, что были лучше других осведомлены, сомневались в способности короля зачать ребенка, и неожиданная беременность королевы, возникшая на седьмом году брака, внушала много подозрений. И нелепое совмещение имен Маргариты и Сомерсета, почести, возданные герцогу на банкете в Гилдхолле, многих заставили пожать плечами. Даже глупцу ясно, что Сомерсет в большой милости у королевы, может, даже в большей, чем допускает нравственность. А король что? Всем видно, что этот несчастный слабый государь мало что смыслит.
Француженка спелась с герцогом и крутит супругом как вздумается…
Было от чего некоторым англичанам горько вздохнуть. Видит Бог, многим в Англии пришлось несладко, когда управлять взялся Эдмунд Бофор, властитель несгибаемой воли и необузданной жестокости; ему кланялись ниже, чем даже королю, взгляда его ледяных глаз боялись, ибо он управлял страной как своей вотчиной, душил любое неповиновение, был деспотом до мозга костей, и лишь королева в его присутствии расцветала… Многие, очень многие в Лондоне никак не могли дождаться, когда же этот всесильный герцог уедет, наконец, в Кале.
Королева же, вернувшаяся из Гилдхолла в Вестминстер, ночью сорвала сонетку, сзывая на помощь камеристок и фрейлин. Ей сделалось так дурно, что Маргарита, очень редко болевшая, сочла, что умирает. Мучительная рвота выворачивала ей внутренности; королева была почти без памяти, и пульс у нее едва прощупывался.
Ее личный лекарь, прибежавший на переполох, мрачно сообщил встревоженному сэру Клиффорду:
— Нет никакого сомнения: в еду ее величества или в питье была подброшена щепотка мышьяка.
Синьора Барди провести было трудно. Возможно, злоумышленники считали, что бурная рвота и приступы желудочных болей покажутся всего лишь осложнениями, которые бывают при беременности, однако итальянский лекарь разбирался в ядах лучше, чем в лекарствах, и отличал недомогание от отравления. Маргарите промыли желудок молоком, затем дали противоядие — взбитый яичный белок, и мало-помалу боли отступили.
— Доза была мала, чтобы причинить смерть, — сказал лекарь нахмуренному Хьюберту Клиффорду, — но не исключено, что у королевы намеревались вызвать выкидыш.
— И, возможно, отравитель здесь, среди ее людей, — сказал Клиффорд, и желто-карие его глаза потемнели до черноты. — Или он был в Гилдхолле?
— Да хранит Бог нашу королеву, — пробормотал Барди.
Сэр Клиффорд настойчиво пытался прикинуть, кто из приглашенных в Гилдхолл имел возможность сотворить такое злодейство, но это, конечно же, было напрасным делом: там околачивалось столько случайных людей, столько прислуги — разве можно проверить всех? Королеве следует в дальнейшем быть осторожной и на званых приемах не есть. Однако чутье все же подсказывало Клиффорду, что злоумышленник где-то поблизости, рядом с ним, и направляет его, скорее всего, рука герцога Йорка.
— Кое-кому очень помешает ваше будущее дитя, моя королева, — сказал он мрачно.
Маргарита провела рукой по животу — какое счастье, что ребенка она не потеряла! — и в глазах ее мелькнул ужас:
— Немедленно известите герцога Сомерсета, сэр, он примет меры!
Клиффорд, не показывая неудовольствия, качнул головой, но твердым голосом, с полной убежденностью заявил, что никто, даже сам лорд Бофор, не разберется с этим делом лучше, чем он сам.
— Но вы же не уберегли меня от нынешнего покушения, — заметила королева.
— Только потому, что вы, ваше величество, по неосторожности ели на банкете. — Его зубы хищно сверкнули: — Здесь, в Вестминстере, этого никогда не случилось бы, и залог тому — моя голова.
— Однако вы, сэр Хьюберт, уговорили меня оставить эту шпионку, эту Лиз Вудвилл, один вид которой… — Не закончив фразы, королева уж совсем едко спросила: — Не она ли угостила меня ядом?
Клиффорд усмехнулся.
— Вот насчет девицы Вудвилл у меня к вам просьба, миледи.
Королева ждала, не очень приветливо глядя на него.
— Госпожа моя, — сказал Клиффорд, — девица Вудвилл не виновата ни в чем. Мои люди это выяснили. У нее действительно роман с йоркистом, неким Джоном Несфилдом, но и только. И все же я просил бы вас почаще говорить о том, какое недоверие она у вас вызывает.
— Чего вы этим желаете добиться, сэр?
— Шпион или шпионка, проникшие в ваше окружение, так искусны, что нет иного способа выявить их, кроме как побудить к дальнейшим проискам. Пусть Лиз Вудвилл станет козлом отпущения. Срывайте на ней свой гнев, моя королева. Поверив, что подозревают именно ее, шпион осмелеет… и либо проявит больше дерзости, либо решит сознательно подставить маленькую Вудвилл под удар.
— Не слишком ли хитро все это, сэр Клиффорд?
— Мои просьбы весьма скромны, миледи, — невозмутимо произнес начальник стражи. — Ваши фрейлины неисправимо ветрены… и немудрено порой изобразить, что вы на одну из них разгневаны.
Слегка кивнув, Маргарита отпустила Клиффорда. В глазах у нее оставался страх. Кто-то покушался на ее жизнь, подсыпал мышьяку в пищу, кто-то хотел погубить и ее саму, и даже трон — так кто же это мог быть, если не ослабленный, но не сдавшийся Ричард Иорк? Королева едва сдержала нервную дрожь. Сейчас, когда так свежо было случившееся, она не представляла себе, как сможет без подозрения глядеть на любого человека из своей свиты или съест хоть что-нибудь, когда враг находится к ней так близко.
Герцог Сомерсет был прав, когда говорил, что нет худшей беды для человека, чем родиться с душой властелина, когда тебе не дано царствовать. И нет худшей беды для страны, когда в ней рождается вельможа, наделенный непомерным честолюбием, неиссякаемой энергией и страстью к интригам, но совершенно лишенный терпения, государственной мудрости и хоть какого-то разумения того, что не касается непосредственно его честолюбивых, любовно взлелеянных планов.
Вынужденный покинуть Лондон, с яростью осознавший, что трусливые приверженцы, совсем недавно столь многочисленные, его оставляют, его светлость Ричард Йорк встречал июньское утро в замке Фотерингей, меряя шагами большой просторный зал с колоннами. Легкие оленьи сапоги позванивали золочеными шпорами, — звон раздавался всякий раз, когда внушительная ступня касалась мраморных плит пола.
Герцог был мужчиной более чем мощного телосложения, крепкий, как дуб, ростом выше шести футов — словом, почти исполин, вот разве что некоторое брюшко и чрезмерная дородность портили его молодецкий облик, да и ноги для такого тела могли бы быть подлиннее и попрямее.
Но, если отбросить мелкие недостатки, герцог внешне был истинный рыцарь, образец для подражания, настоящий мужчина. Все отпрыски Эдуарда Третьего могли похвастать высоким ростом, а Ричард Йорк и обличьем напоминал знаменитого Плантагенета: благородный, чуть удлиненный овал лица, длинный нос, хорошие зубы, продолговатый сильный подбородок, прикрытый короткой и густой темно-каштановой бородой.