Роксана Гедеон – К чужому берегу. Предчувствие. (страница 47)
— В чем-то вы правы, — внезапно сказал Талейран.
Я обернулась, поглядела ему в лицо. Впервые за этот вечер в его глазах появилось мрачное выражение. Кажется, он колебался, говорить мне о своих сомнениях или не говорить, и я, зная его скрытность, не настаивала и не торопила. Увидев, что я ничего не выпытываю, он произнес:
— Есть одна… э-э, небольшая деталь, которая мне очень не нравится. Вернее, их даже две, к сожалению… Но я не готов из-за них отступить от своих планов, потому что чувствую себя в силах… э-э, совладать с Бонапартом.
«Э-э», повторяющееся в речи министра немного чаще, чем обычно, свидетельствовало, что Талейран взволнован. Удивленная, я услышала от него, что Бонапарт, оказывается, уже пару раз ему намекал: дескать, надо определиться с положением Келли Грант в его доме — или прогнать ее, или жениться.
— Же-нить-ся? — произнесла я, не веря своим ушам. — Вам… бывшему епископу?
— Это препятствие, да. И это первое, что приходит на ум, когда мне такое предлагают. Но, кроме того, мои чувства к мадам Грант, как бы так сказать, не настолько сильны, чтоб я отважился на столь экстравагантный поступок. Я люблю ее, разумеется. Но я люблю столь многих, что наша семейная жизнь вряд ли сложится удачно, не стоит и начинать.
От изумления я едва могла говорить.
— Морис… да ведь это просто издевательство… не станете же вы утверждать, что генерал печется о вашей нравственности?
— Ну, он приводит много разумных доводов. К примеру, негоже министру приличного государства появляться на приемах в компании женщины с неизвестным статусом. С этим не поспоришь.
— Но он же должен учитывать особенности вашего прошлого! Вся наша страна пережила странные времена. Вы носили сутану… вам явно не стоит ввязываться в такую авантюру, как брак! Это святотатство… или как там подобное называется?
Талейран снова поднес к губам мои пальцы.
— Вижу, что вы за меня переживаете. Но не огорчайтесь так. Я вполне могу противостоять первому консулу. Главное, чтоб об его требованиях не узнала мадам Грант.
— Почему?
— О, да потому, что она тотчас присоединится к ним, и тогда мне от ее скандалов впору будет бежать из дома.
Тон его был насмешлив, но лицо оставалось задумчивым. Я давно уже не слышала от него восторженных отзывов в адрес нынешней подруги жизни.
— Не поддавайтесь на этот шантаж никогда! — сказала я горячо и решительно. — Брак с Келли — это совсем не то, что вас украсит.
— Конечно, я бы гораздо охотнее женился на вас, — галантно ответствовал он. — Но вы заняты, к сожалению.
Я не отнимала руки, которую он продолжал сжимать.
— Я имею в виду, Морис, что вам ни на ком не следует жениться. Раз так сложилась жизнь, что вам не суждена семья…
— … надо с этим смириться, — глуховатым голосом заключил он. — Так сложилась жизнь. Не семья, а бесконечная череда поклонниц. Как там говорят? Сераль Талейрана! Не дети, а внебрачные отпрыски, разбросанные по чужим семействам… Не жена, а временная попутчица. Я хорошо знаю, Сюзанна, как горька на вкус такая судьба.
— Обычаи Старого порядка искалечили вашу судьбу. И мне очень жаль, что это так…
Ветер приоткрыл дверь, ведущую в салон, взметнул кисейные занавески. Стало слышно, как первый консул в гостиной приказывает погасить свечи и обернуть их белым газом. Эти приготовления означали, что Бонапарт готовится рассказать гостям очередную леденящую душу историю о привидениях. Неизвестно почему, но это была его любимая тема во время посиделок в салонах; генерал вообще не особо развлекал гостей, но если уж брался за это дело, то это были либо истории о привидениях, либо декламация стихов Оссиана. Первый консул любил рокот волн, шум ветра, звон колоколов — словом, все романтичное и возвышенное, и роль рассказчика, когда он входил в раж, удавалась ему недурно.
— Бьюсь об заклад, он сейчас ищет глазами вас, мадам, — вполголоса заметил Талейран. — Наверное, нам надо вернуться, иначе нас заподозрят в любовных отношениях, и мы оба подвергнемся атаке первого консула.
— Да, лучше вернуться, — проговорила я. — Он так подозрителен.
Чуть придерживая меня под локоть, министр почти довел меня до двери гостиной. В этот миг я вспомнила, что не спросила Талейрана о том, что волновало меня больше всего.
— Морис, что за пиастры разыскивает Клавьер в Мексике?
Теперь настала очередь министра удивляться.
— Сюзанна, вы всего лишь месяц в Париже, но знаете уже все, даже некоторые коммерческие тайны. Ваша прелестная головка таит недюжинный ум!
— Не претендую на это, мой друг. Но пиастры действительно меня интересуют, по некоторым личным причинам.
Талейран потер пальцем переносицу.
— Насколько мне известно, это грандиозная афера, которая вряд ли будет осуществлена. Но я отдаю должно уму, который ее задумал.
— В чем же она заключается, эта афера? Почему Клавьер может претендовать на государственные сокровища Испании?
— Да потому, мой друг, что он пять лет кряду — военный поставщик. По Сан-Ильдефонскому договору Испания обязалась выплатить Франции контрибуцию. Испанская казна пуста, и Клавьер произвел выплаты за нее. Взамен король Карлос выдал ему право вывезти из Мексики огромное количество серебряных и золотых монет, отчеканенных на тамошних копях.
— Вывезти монеты, — повторила я. — Но зачем? Чтобы… сыграть на курсе?
— Вы догадливы. Доставив серебро в Европу, он возьмет за него втрое больше, чем потратил, когда платил испанские долги. Заработок будет ошеломляющим.
— Но как их вывезти? Англия не позволит… Она не дает проходу ни французским, ни испанским кораблям.
— Над этим Клавьер и ломает сейчас голову. На мой взгляд, решения задачи нынче не существует. Но кто знает? Этот человек так сметлив и вертляв, он превращает в золото все, к чему прикасается. Поэтому будет разумно воздержаться от преждевременных пророчеств.
Я слышала разговоры о том, что в последнее время Талейран связан с Клавьером какими-то финансовыми узами, в частности, игрой на бирже. Раз так, раз банкира оценил даже такой умный человек, как Талейран (не зря же Клавьер хвастался, что именно министр спас его от ареста), у моего давнего недруга действительно может хватить сообразительности исполнить то, что другим кажется невероятным. И тогда деньги Вероники и Изабеллы тоже окажутся в Европе…
— Наверняка он просил у вас паспорт? — спросила я.
Лицо Талейрана стало бесстрастным. Я поняла, что коснулась вопроса, который он не готов обсуждать даже со мной.
— Да, — ответил он коротко. — Просил. Но в этом вопросе я не пойду против первого консула. Клавьер нужен ему в Париже накануне Итальянской кампании, так что любые просьбы здесь бесполезны.
Он поцеловал мне руку и пропустил меня вперед, в гостиную, где раздавался громкий голос первого консула.
Было уже за полночь, когда я распечатала письмо Клавьера. Он писал, что не требует от меня особых жертв из-за паспорта: дескать, если ему удастся вырваться в Америку, то привезти оттуда деньги моих дочерей будет для него сущим пустяком — он просто погрузит их на корабль вместе со своими пиастрами, поэтому было бы слишком нечестно требовать с меня плату за такой пустяк. Да еще плату, которая «слишком тесно связана с постелью Бонапарта».
Письмо можно было бы счесть проявлением благородства, если бы не приписка:
«Не то чтобы я сильно переживал за вас. Конечно, под вашим одеялом побывала уйма моих преемников, но мне совсем неохота, чтобы среди них был и Бонапарт».
«Мерзавец! — подумала я, скомкав записку. — Каков мерзавец!»
В сущности, он сказал мне то же, что и Талейран. Но это было приправлено таким гнусным соусом, что я почувствовала себя глубоко униженной. Черт, зачем я снова связалась с этим отвратительным типом? Никаких денег он моим девочкам не привезет, только бахвалится. Вытребовать для него паспорт даже Талейран не сможет. А мне и подавно не удастся, потому что я и не собираюсь оказывать какие-либо любовные услуги первому консулу ради документов для Клавьера и призрачной мечты об американском наследстве.
Я легла спать в расстроенных чувствах, в сотый раз сказав себе, что единственный мужчина, который был всегда верен своему слову и готов ради меня и моих детей на все, — это Александр. Так что хватит дурачиться. В воскресенье вечером Брике прибудет в Мальмезон с моей каретой. Вот тогда-то я и покину это не слишком приятное место, независимо от того, удастся ли мне чего-нибудь здесь добиться или нет.
— Генуя вот-вот падет, генерал. Положение Массена[60] отчаянное. Если не военное мастерство австрийцев, так длительная осада сделает свое дело. Окрестности города настроены против французов… Массена реквизировал у них зерно, ничего не возместив, и итальянцы озлоблены. В городе припасов остается на два-три дня.
— Но ведь надежда на лигурийских пиратов еще есть?
— Да, если будет благоприятный ветер и их корабли смогут пристать к берегу. Тогда в Генуе появится хлеб. А сейчас кормить солдат приходится супом из какао, который обнаружили в магазинах… Генерал, Генуе необходима помощь. Нужно послать туда подмогу.
— Нет. Нет, Бертье[61], мы уже говорили об этом. Лигурийская армия будет принесена в жертву. Но это будет не бесплодная жертва! Пусть австрийцы ждут меня там, у стен Генуи. Пусть думают, что я непременно должен спешить туда. А я появлюсь там, где меня не ждут, и тогда Мелас[62] узнает, каков у меня удар!