Роксана Гедеон – К чужому берегу. Предчувствие. (страница 49)

Я кивнула, опустив глаза. Повсеместный обычай, конечно. Но явно не самый лучший. Талейран, скажем, в полуторагодовалом возрасте свалился с комода, пока кормилица отлучилась, и покалечил ногу. А что там с ногой у Реми Кристофа?

— Дважды к нам приезжал доктор д’Арбалестье. По его мнению, некоторые нарушения у ребенка есть, но все еще может выправиться. По крайней мере, никаких приспособлений для ноги он не назначил.

Наверное, это было самое большее, что могла сделать семья де Лораге для моего сына. Глупо было бы требовать от них непрестанной тревоги о ножке Реми Кристофа. Я скоро приеду в Бретань, заберу сына и сама буду следить за его здоровьем.

— Что вы делаете в Мальмезоне, граф? — спросила я, уяснив наконец, что отнюдь не ради меня он здесь оказался.

Пьер Анж отвесил мне церемонный поклон:

— Перед вами, мадам, новый смотритель вод и лесов Иль-и-Вилэна.

— Вам дали должность?

— Только что. Я был у первого консула и получил назначение. Надо сказать, чем-то похожим я занимался и при Старом порядке, так что восстановление на службе меня очень радует.

— Значит, надежды Констанс сбылись, — произнесла я. — Что ж, поздравляю вас, граф! Вы, как никто, заслуживаете этого.

— Скажу вам по секрету, я мог бы стать даже префектом[64].

— Префектом? — переспросила я. — Ох уж эти римские словечки! Консулы, префекты — они теперь повсюду. Осталось только провозгласить кого-нибудь цезарем.

Граф де Лораге, кажется, не расслышал моей иронической реплики, упоенный собственным успехом.

— Да, мадам, была даже вакансия префекта, но досталась пока не мне. Пока! У первого консула еще не слишком много доверия к нашему сословию. Думаю, все еще впереди. Кто может лучше послужить государству, чем старое дворянство? Генерал Бонапарт на правильном пути, и меня восхищает этот необыкновенный и прозорливый человек! Его орлиный взор все замечает, все улавливает. Хвала Богу, который осчастливил Францию таким правителем!

Теперь настал мой черед взглянуть на графа с удивлением. Короткая встреча с генералом, похоже, произвела на него неизгладимое впечатление, и он просто захлебывался от восторга, рассказывая о нем и своем желании служить ему. Или это было притворство карьериста, вдруг обнаружившееся? До сих пор я считала Пьера Анжа очень добропорядочным человеком, но теперь взглянула на него с сомнением. Назначение смотрителем будто пробудило в нем худшие качества — лесть, низкопоклонство. Бонапарт умен, разумеется, но это еще не повод восторгаться им без меры, потому что еще ничего особенного он для Франции не сделал. Впрочем, чего, кроме лести в адрес консула, ждать от Пьера Анжа, здорового, вполне способного держать оружие мужчины, который в течение многих лет, пока Бретань воевала, сидел в своем поместье и ни разу не присоединился к сопротивлению?…

«Им отчаянно нужны деньги, — подумала я, размышляя о супругах де Лораге. — Нужна служба. Нужны доходы, иначе благосостояния не видать. Целых десять лет они едва могли содержать Гран-Шэн… теперь, конечно, от радужных перспектив у них голова идет кругом».

Марк, слушая разглагольствования своего отчима, явно скучал. И, едва Пьер Анж допустил в своей восторженной речи короткую паузу, мальчуган заговорил о своем:

— Жан, должно быть, скоро вернется, мадам. Передайте ему, что никто не ждет его больше, чем я! Наша крепость в лесу еще не закончена, да и ловить рыбу у форта Ля Лятт мы так и не выбрались. Надеюсь, он не стал в Лондоне слишком противным англичанином?

— Жан скоро вернется? Почему ты так думаешь, Марк?

Мальчик пожал плечами, скосив серо-зеленые глаза на отчима:

— Господин де Лораге только что сказал мне об этом.

Я тоже перевела взгляд на Пьера Анжа.

— О, видимо, я должен объясниться, мадам, — произнес он. — Действительно, только что во время разговора с генералом Бонапартом я получил от него задание разузнать все об имуществе вашего сына в Бретани и как можно скорее составить об этом доклад. Что это может значить? Разумеется, то, что ваш старший сын непременно будет вычеркнут из списка эмигрантов и сможет снова стать французом.

— Генерал говорил с вами о моем сыне? — вскричала я, не веря своим ушам.

— Уверяю вас! Этой теме он посвятил довольно много времени. Собственно, я спешу в Бретань, чтобы заниматься этим. Я хорошо понял, что этот вопрос довольно важен для первого консула.

Пьер Анж понизил голос:

— Несомненно, вы в большом почете у него, мадам. Это видно невооруженным глазом. Будьте уверены, я составлю доклад со всей тщательностью.

Я была слишком удивлена, чтобы отвечать. Граф де Лораге продолжал:

— Вам не следует слишком торопиться в Бретань. Поверьте мне как другу: это было бы явной ошибкой сейчас. Ребенок — это… это… ну, это явно не та причина, из-за которой стоит огорчать первого консула.

Я слегка рассердилась:

— У меня есть еще и муж, господин граф.

Пьер Анж поморщился, явно полный скепсиса к моему браку.

— Ну да, как бы есть. Но у вас была уйма разногласий. Кто их не помнит? У вас есть и отец, которого мы принимали у себя и который никогда не станет другом нынешнему французскому правительству… И что с того? Из-за них взять и потерять все? Лишить детей будущего! Перед вами расстилается дорога к процветанию, и мы с Констанс охотно пойдем за вами следом. Мы соседи… как изменятся к лучшему наши поместья, как закипит в них жизнь!..

Он говорил, как Джакомо, даже более откровенно. Он абсолютно открыто предлагал мне бросить прошлое и отдаться в полное распоряжение Консулата! Меня на миг затошнило. Конечно, он знал нас с Александром только со стороны, и ему могли быть видны лишь скандальные стороны нашего союза. Но все же аристократ не должен был так говорить. По крайней мере, не должен был вмешиваться!

— Герцог дю Шатлэ влечет вас в пропасть, мадам. Я говорю абсолютно без преувеличения! Его фанатизм отдает чистым средневековьем.

Прежде чем я успела ответить, в разговор снова вмешался Марк.

— Мадам, наверное, может сама решить, как ей поступить. Кажется, она ни разу не попросила у вас совета!

Его тон был резок и пылок. Было заметно, что четырнадцатилетний подросток уже не впервые спорит с отчимом, что между ними накапливается раздражение. Это удивило меня не меньше, чем неожиданная страстная любовь графа к первому консулу.

— Мне нужно идти, — сказала я, желая замять неловкость. — После полудня назначена поездка в Бютар, я должна переодеться.

Хотя лицо у графа пошло пятнами от реплики пасынка, он не стал устраивать разбирательство в моем присутствии.

— Разумеется, мадам дю Шатлэ, — сказал он, поклонившись, будто я была его начальницей. — Я наслышан, что вы — единственная, кого первый консул пригласил в Бютар. Вы совершенно правы, не стоит пренебрегать таким знаком расположения.

Я поспешно простилась с ним и направилась к замку. Мне удалось сделать два или три десятка шагов, как до меня долетел возглас:

— Что за наглость? Невоспитанное отродье! Сколько тебя ни учи, ты останешься деревенщиной! Может, ты хочешь отведать палки?!

Звенящий от ярости голос принадлежал графу де Лораге. Марк что-то с остервенением отвечал ему. Я ускорила шаг. Мне хотелось даже побежать, лишь бы не быть свидетельницей всего этого.

Коляску для поездки в Бютар подали к двум часам дня. Это был четырехместный легкий, похожий на подвешенную корзину, шарабан генеральши, в котором, впрочем, занятыми оказались лишь три места: их заняли Жозефина со своей темнокожей служанкой Сезарией и я. Бонапарт собирался ехать в Бютар верхом, взяв с собой лишь секретаря Бурьена и вооружившись, кажется, лишь хлыстом. Заметив это и вспомнив разговоры о том, что первого консула могут «похитить» из окрестностей Мальмезона некие недруги, я негромко спросила, достаточно ли безопасной будет наша поездка.

Генерал обжег меня взглядом:

— Мне нечего бояться. Лучше всего меня охраняет преданность французов. Они полны благодарности и готовы сплотиться вокруг меня. Разве вы этого еще не заметили?

— Заметила, генерал. Кажется, вы даже упразднили министерство полиции.

— Вот именно! К вашему сведению, мадам, когда я отправлюсь на итальянский фронт, в Париже останется только немногим больше двух тысяч гвардейцев для охраны. А Лондон — знаете, сколько человек охраняет Лондон?

Я была вынуждена признаться, что не знаю этого.

— Лондон стерегут четырнадцать с половиной тысяч стражей! О-ля-ля, горячо же англичане любят свое правительство!

— Англичане уже досыта наелись кабинетом Питта[65], - добавил Бурьен. — Этот негодяй восемнадцать лет пьет кровь всей Европы. А во Французской республике правительство молодое и прославленное, его есть за что любить без всякого принуждения.

Эта короткая назидательная речь отбила у меня всякое желание продолжать спор, тем более, что беспокоиться за безопасность Бонапарта никак не входило в мои обязанности. Да и зачем спорить, если Жану вот-вот могут вернуть земли? Лучше помалкивать, чтоб не спугнуть удачу. Беседа с графом де Лораге возродила у меня в душе погасшие было надежды.

Жозефина тоже не собиралась вмешиваться во все эти разговоры. Невыспавшаяся, больная, подурневшая от мигрени, она куталась в шаль и всем своим видом выражала раздражение. Поездка явно казалась ей пыткой.

— Когда мы уже отправимся, Бонапарт? Чем скорее поедем, тем скорее вернемся, разве не так? — спросила она, не скрывая недовольства. Ее сейчас не тревожила даже ревность, она позабыла о неприязни, которую ко мне испытывала, и хотела лишь одного — побыстрее отбыть навязанную ей повинность.