Роксана Гедеон – К чужому берегу. Предчувствие. (страница 46)

Оставался только один шанс: добиться нужных мне решений в ближайшие дни, до того, как первый консул уедет в Итальянскую армию, а потом исчезнуть под благовидным предлогом. Подхватить заразную болезнь, сломать ногу, остричься под корень или стать рябой после оспы — словом, выдумать что угодно, лишь бы он забыл меня и отстал, не оскорбившись. Париж меня уже не интересовал, я не хотела блистать в нынешнем буржуазном свете, здесь слишком спертый воздух для бывших версальских стрекоз…

Возвратив Жану имущество, я уеду в Белые Липы и спасу свой брак. Разве не мое возвращение в поместье имел в виду Александр, когда мы с ним в последний раз беседовали? Хорошо, что он ничего не знает о моих парижских похождениях: подобного авантюризма он никогда не понял бы и своей жене не простил.

— Сюзанна?…

Талейран, прихрамывая, подошел ко мне с двумя бокалами шампанского.

— Я думал, вы хотите пить.

— Да, Морис… но разве что воды! Не нужно вина. Довольно его уже было сегодня.

Он сделал знак лакею выполнить мою просьбу и поставил оба бокала с шампанским на каменный парапет ограды. Лунный свет, льющийся сквозь кроны деревьев, падал прямо на них — преломлялся в тонком стекле, превращал жидкость в расплавленное золото. Было видно, как скользят вверх пузырьки шампанского, — легкие, свободные… А у меня на душе была такая гиря сейчас!..

— Сюзанна, сердце мое, я хотел сказать вам, что…

— Что? — я опустила глаза, ресницы у меня дрогнули. — Что гражданин первый консул слишком разошелся сегодня?

— Да. Это все заметили. И я бы даже рискнул утверждать, что вам не следует…

В очень осторожных, свойственных ему округлых выражениях Морис дал мне понять, что принять ухаживания первого консула было бы для меня ошибкой. В смысле — принять окончательно. Это хорошо, разумеется, что он так увлекся мной, и это даже в некотором смысле удивительно: уже очень давно никто не видел Бонапарта таким разгоряченным и неосторожным. После возвращения из Египта — так точно ни разу. Но уступить его нетерпению было бы неправильно.

— Генерал — такой человек, что никакой женщине не под силу управлять им. Он слишком переменчив и слишком самолюбив. Стать его фавориткой — совсем не то, чего я хотел для вас. У этого положения не будет ни почета, ни даже влияния. Бонапарт, как оказалось, может влюбиться, но, кроме страсти, он испытывает к возлюбленной… э-э, можно так сказать, и неприязнь. Неприязнь за то, что она на какое-то время обрела над ним власть…

— Вот оно что, — протянула я прохладным тоном. — А власти никто над ним не должен иметь, не так ли?

— По крайней мере, он старается этого не допустить. Какую власть имеет над ним супруга? Смехотворную. Но участь любовницы будет куда более незавидной.

Я глубоко вдохнула воздух, стараясь не слишком злиться. От Талейрана веяло сладким ароматом вербены — тем запахом, что всегда напоминал мне о Версале, но, кажется, сейчас даже это обстоятельство не могло успокоить внезапно нахлынувшую на меня злость.

— А что, — сказала я резко, — я выгляжу настолько глупой женщиной, что не понимаю всего этого?

— Мой долг — предупредить вас, Сюзанна. В конце концов, я пригласил вас Париж…..

— Не надо опекать меня, как отец, Морис! — вскричала я разъярившись. — Я приехала в Париж не ради вас. И не ради Бонапарта! И все, что вы мне говорите, нет смысла произносить, потому что лучшей защитой для моей чести является брезгливость, которую я испытываю к вашему первому консулу как к мужчине!

Талейран приложил палец к губам, призывая меня молчать. Но я могла бы поклясться, что в его серых глазах мелькнуло что-то вроде облегчения. Чуть склонившись, он завладел моей рукой и поднес к губам мои пальцы, — в этом его жесте была немалая толика почтительности. Он не жаждал отдать меня своему повелителю, и в его предупреждениях был не только здравый смысл, но и ревность. Морис защищал меня не только как дальновидный человек, но и как мужчина. Как только я осознала это, моя злость схлынула. Бонапарт — да о чем там говорить…

— Меня не очарует ваш протеже, Морис. Никогда. Просто потому, что я люблю своего мужа больше жизни.

— Снова ваш муж, — произнес он со вздохом. — Что ж, в этот раз я даже рад, что ваша любовь к нему будет препятствием к возможным неосторожностям.

Оставив эту скользкую тему, министр сказал несколько комплиментов моему платью. Изумрудное, с вкраплениями золотистого, оно делало меня похожей на русалку и поистине зачаровывало. Великолепное одеяние для вечера!.. Я слушала министра, но улыбалась лишь уголками губ, напряженно думая о своем. И едва он умолк, встревоженно спросила:

— А вам не кажется, Морис…

— Что, моя дорогая?

— Что, проворачивая свои интриги, сами попадете в капкан? Что вы не совладаете с этим хищником? Не научите его прыгать через ваш обруч?

Хитрые планы Талейрана, поначалу, месяц назад, казавшиеся мне столь разумными, нынче казались мне малообоснованными. Логика в них была, конечно, но она разбивалась о доводы моей интуиции. Я ясно чувствовала, что над Бонапартом аристократы не возьмут гору. Это существо какой-то особой природы — честолюбивое, но властное настолько, что на него никто не наденет узду, и меньше всего к этому способны утонченные аристократы…

— Тут вы ошибаетесь, друг мой, — запротестовал министр. — Вы видите его лишь с одной, очень незначительной стороны. Видите как женщина. А мне видны и его сильные стороны, и слабости. Он дьявольски умен, необыкновенно удачлив, невероятно энергичен. И одновременно — тщеславен, как павлин. Падок на лесть, как ребенок…

— Вы рисуете его слишком поверхностно, — сказала я мрачно. — Мне он кажется порой просто жутким. Кто нам только его послал?

— Франция благословляет его сейчас.

— Ну да… Во всех лавках Елисейских полей только и болтовни, что о нем. А он, говорят, переодевается мелким служащим и ходит подслушивает эти разговоры. Что за планы у него? Куда он метит?

— Планы самые замечательные, сердце мое. Надеюсь, Австрия будет разбита в предстоящей кампании…

— И тогда?… — требовательно спросила я. — Конец десятилетней войне?

— Безусловно.

— Вы уверены?

— Я уже работаю над деталями будущего европейского мира. Мир с Австрией, с Англией, с прусским королем — перед Францией откроется поле для величия! Довольно мы уже были ужасом для Европы. После революции мы прирастили территорию и удивили всех силой оружия, а вскоре удивим законами и искусством. Вы еще увидите, какие толпы англичан хлынут в Париж поглядеть на сокровища Лувра! О-о, я с удовольствием посмотрю на них здесь. Они были довольно жестоки ко мне когда-то[57], но я прощаю их и буду охотно принимать у себя.

Талейран пригубил шампанское. Ирония скользнула в его взгляде.

— Можно, конечно, испытывать к первому консулу отвращение, как к мужчине, но я в силу своего пола свободен от таких оценок. И могу справедливо оценить то, что он намерен сделать с Лувром. Мировая сокровищница, кладезь картин и статуй — сколько денег это принесет французам, если Денон[58] сумеет правильно поставить дело!

Я вздохнула.

— Пока до этого дойдет, мы все будем замараны по уши, Морис. Его тактика, похоже, — макнуть в грязь всякого аристократа. Вы слышали безобразную историю с Даву?

Талейран пожал плечами.

— Да. Но Даву, мой друг, — давно не аристократ.

— Он наследник знатного бургундского рода!

— Возможно. Но он предал свое происхождение, когда неистово преследовал других аристократов.

— А вам… — Меня одолевала такая запальчивость, что я даже запнулась на миг. — Вам, Морис, не приходилось сталкиваться с желанием вас замарать? Вот, скажем, ваш брат Аршамбо… разве не настаивает Бонапарт на браке вашей племянницы со своим пасынком? И придумали же такое! Соединить наследницу тысячелетнего рода с юношей, который абсолютно ничем не примечателен!

Министр покачал головой.

— Мелани слишком юна. Ей пятнадцать. Это будет нам хорошим предлогом для отказа.

— Но Мелани вырастет. А Бонапарты настаивают, — протянула я вопросительно. — Жозефина — она так просто требует…

— Все так. Признаюсь, иногда это мне… э-э, изрядно надоедает. Я имел смелость надеяться, что многочисленные и довольно важные услуги, которые я оказываю первому консулу, избавят меня от другого рода требований… тем более матримониальных[59]. Но, знаете, на меня пока не слишком давят. Да и кто я для Мелани, чтобы распоряжаться ее рукой? Аршамбо, ее отец, категорически против брака с Богарне.

— Ваш брат абсолютно прав, — проворчала я.

— Да, но он только что вернулся из изгнания, — многозначительно произнес Талейран. — Ни мне, ни ему не хотелось бы, чтоб Гамбург снова стал ему домом. Тем более, что, кроме Мелани, у меня еще трое замечательных племянников, наследников рода Перигоров, которых я хотел бы видеть как можно чаще.

— То есть даже вам приходится лавировать, — подытожила я с грустью.

— Да. Но я мастер это делать, — лукаво подтвердил министр.

«А я не мастер, — подумала я. — Мне не очень-то это удается даже ради земель Жана. Да и почему Морис думает, что давление не усилится? Чем больше власти он поможет Бонапарту захватить, тем требовательнее станет генерал. Иного и быть не может, это захватчик по натуре!»

Неслышно подошла Адриенна с кашемировой шалью в руках, набросила ее мне на плечи. Это было как раз вовремя: становилось зябко. Кашемировые шали, мягкие, роскошные, вошли в моду после египетского похода Бонапарта и стоили очень дорого; эту мою шаль выбирал лично Леруа и она была очень хороша — из тонкой золотистой шерсти с вышитыми на ней нежнозелеными узорами, шаль спускалась складками до самых колен, красиво драпируя фигуру. В иной раз министр не преминул бы обратить внимание на такую вещь, он ведь замечал все красивое. Но сейчас он молчал, будто погрузившись в раздумья. Молчала и я, кутаясь в кашемир.