Роксана Гедеон – К чужому берегу. Предчувствие. (страница 24)

На губах у него была улыбка, он любовался мною, но в глазах мерцало что-то вроде глубокой затаенной тоски.

В человеке, который вел меня в туре вальса, я узнала Антуана де Шуазеля, бывшего капитана королевских драгун, который помогал Людовику XVI и Марии Антуанетте бежать из Франции и отчаянно пытался отбить августейшее семейство у захватившей его в Варение толпы. Сердце у меня чуть дрогнуло: Господи, ведь этот человек когда-то так близко пересекся судьбами не только с королевской четой, но и с Кристианом Дюрфором, которого растерзали революционные парижане… Я насилу смогла приветствовать герцога де Шуазеля улыбкой, понимая, что трагические воспоминания нынче не уместны. Он танцевал так гармонично и ловко, что в этом сразу чувствовалась старая дворянская система воспитания: каждый драгун, каждый гусар при Старом порядке просто обязан был уметь не только браво скакать на лошади и идти в атаку, но и должным образом исполнять па на паркете.

— Вспоминаю Трианон, — сказал он, провожая меня на место. — Кажется, я имел честь тогда танцевать с вами контрданс, мадам?

— Кажется, да, сударь. Каким церемонным был этот танец, уму непостижимо!

Он засмеялся.

— В таком случае, могу я надеяться еще на один вальс?

Шуазель был красив, статен, прекрасно двигался, я чувствовала себя пушинкой в его руках и поистине наслаждалась таким партнерством, поэтому, конечно же, согласилась. Мелодии сменяли одна другую, и дело не ограничилось ни вторым, ни даже третьим вальсом. Пролетая в объятиях герцога просторы танцевального зала, я краем глаза ловила взгляды публики, и сердце у меня начинало учащенно биться не только от танца: наша с Шуазелем пара явно становилась самым притягательным зрелищем вечера. Некоторые приглашенные даже сбивались в группы, чтобы лучше наблюдать; многие танцующие кавалеры откровенно косились на меня, позабыв о собственных дамах, а у их партнерш от негодования щеки становились пунцовыми. Меня все это забавляло, и я расточала беззаботные улыбки, чувствуя в теле такую необыкновенную легкость, какой не ощущала, наверное, со времен моего медового месяца.

— Мы будто на сцене театра, — вырвалось у меня под звуки музыки Монсиньи.

— Не обращайте внимания. Состояние многих людей здесь просто плачевно.

Шуазель был прав. Публика делилась здесь на старое дворянство, которое отличалось изяществом и хорошими манерами, и новое общество, которое, честно говоря, порой вызывало оторопь своим поведением. Здесь присутствовали военные в шитых золотом мундирах, поражавшие своей грубостью, и их жены, крутобокие бывшие прачки и трактирщицы, далекие от изящества, явно впервые надевшие бальные платья.

Иной раз я не могла отделаться от мысли, что все эти новые хозяева жизни очень походят на актеров, переодевшихся в одежды аристократов и играющих роль господ. Но играли они плохо, напряженно, неопытность и отсутствие какого-либо воспитания сквозили во всех их жестах, помноженные на страстное желание произвести впечатление, показать свою значимость. Все в них было слишком: высокомерие, задранные подбородки, натянутый смех, произношение, бриллианты на платье. Как правило, среди них не завязывались приятные и умные беседы… Почему Морис надеется, что их можно обтесать?

— Бонапарт дал поручение Талейрану, — пояснил мне Шуазель, когда мы отдыхали. — Привнести в Тюильри дух отеля де Монтессон.

— Отеля де Монтессон? Что это значит?

— Генерал частый гость там, ему нравится салон престарелой мадам де Монтессон[31].

— А какое он имеет к ней отношение?

— По слухам, когда-то она приезжала в Бриенн, где Бонапарт учился в военном училище, и чем-то наградила его. Он запомнил это благодеяние, и мадам де Монтессон навсегда стала для него образцом добродетельной аристократки.

— Но ведь она так стара, прости Господи, — сказала я насмешливо. — И скучна наверняка неимоверно.

— Вы говорите с высоты своих молодых лет, мадам. А госпожа де Монтессон на фоне других дам Консулата выглядит действительно очень тонко воспитанной.

Шуазель принес мне кусок торта, белого с марципановой глазурью. Поверх глазури красовалась большая засахаренная вишня с фисташкой внутри. Я ковырнула ложечкой это великолепие. Надо же, как вкусно! У Талейрана и десерты готовят отменно. Поистине, за что бы ни брался этот человек, он делает это с блеском.

— Господин герцог… вы же были в армии Конде, не так ли?

Шуазель поклонился.

— Да. В самом стане самых страшных врагов революции.

— А сейчас, значит, решили вернуться?

В моем несмелом вопросе был подтекст, еще один невысказанный вопрос: дескать, вы вернулись, но собираетесь ли вы служить Бонапарту? Присутствие Шуазеля на балу склоняло к этому предположению. Меня разрывали противоположные чувства: я и хотела услышать от этого блестящего драгуна, что он не видит в службе первому консулу ничего предосудительного, и стыдилась услышать это, потому что это означало бы конец всех принципов аристократии. Граф де Сегюр, герцог де Люинь, граф де Нарбонн — все это были дворяне, да, мои собратья по сословию, однако еще при короле они были, мягко говоря, вольнодумцами, проповедовали учение Руссо и Вольтера, выступали за конституционное ограничение королевской власти. Словом, их легкий якобинизм был очевиден. Но Шуазель… Он же проливал за короля кровь, как и мой муж, как мой отец. Неужели он тоже сдался?…

Шуазель покачал головой.

— Я вернулся, мадам, это так. Устал от скитаний и чужой речи. Но я буду вести образ жизни частного лица. Никаких постов и предложений от Бонапарта я не приму. У меня есть домик в Севре, займусь разведением капусты.

— Как Диоклетиан[32], - повторила я с облегчением.

— Пусть будет так, — улыбнулся он. — Как Диоклетиан.

Из-за его спины неспешной походкой показался Талейран, осведомился, по вкусу ли мне пришелся торт, и, раскланявшись с герцогом, сообщил, что для мадам дю Шатлэ пришла пора быть представленной Жозефине Бонапарт.

Находясь под впечатлением от ответа герцога, я чуть презрительно пожала плечами.

— Быть представленной мадам Бонапарт? Это что, царственная особа теперь?

Талейран прикрыл глаза веками.

— С недавних пор, мадам. С недавних пор.

Время действительно сыграло свою роль. Грациозная и не слишком образованная креолка Жозефина Богарнэ, с которой я много лет назад познакомилась на Мартинике, превратилась нынче в несколько отяжелевшую, но все еще обаятельную даму, полностью сознающую высоту своего положения. Я знала ее в тюрьме Карм — там она, простушка, оборванная и полуголодная, как и прочие пленницы террора, предавалась страсти с генералом Гошем и следила за развитием моего романа с Клавьером. Позже я не раз видела ее уже в качестве мадам Бонапарт, хозяйки дома на улице Победы, и могла убедиться, что, едва закончились тюремные беды, Жозефина всегда была одета прелестно, и этот вечер у Талейрана, конечно, не стал исключением.

В платье из лилового шелка, отделанного нежнейшими аппликациями из белых нарциссов, она выглядела почти красивой, хотя вообще-то к красивым женщинам ее и близко не относили. Несмотря на свои тридцать семь, она по-девичьи убрала густые каштановые волосы живыми белоснежными нарциссами, такими же, как и те, что были вышиты на ее наряде, и эта смелая выдумка очень ей шла: прическа освежала лицо, подчеркивала белизну кожи и блеск темных глаз. Вокруг шеи было несколько раз обернуто ожерелье из отборного белого жемчуга, на маленьких пальцах блестели перстни с бриллиантами, на запястьях — жемчужные браслеты, из чего доводилось сделать вывод, что недостатка в драгоценностях мадам Бонапарт, конечно, не испытывает. И для меня было довольно забавно обнаружить, что эта неутомимая модница, более всего на свете интересующаяся туалетами, не сводит глаз с моего собственного наряда.

Она принимала приветствия, сидя у камина в главном зале дворца. Рядом с ней была девушка лет восемнадцати, голубоглазая и русоволосая, очень кроткая; ее можно было бы назвать красивой, если б в ее лице не было чего-то слегка овечьего. Я мысленно предположила, что это дочь Жозефины от первого брака, правда, не могла припомнить ее имени.

— Это Гортензия, — напомнила мне супруга первого консула. — Вы видели ее на Мартинике, мадам, видели и в тюрьме Карм.

— Я хорошо помню вас, мадемуазель, — учтиво кивнула я.

— А я помню вашу воспитанницу, ее, кажется, звали Аврора, — сказала Гортензия. — Замужем ли она?

— Готовится выйти замуж за графа де Буагарди, — ответила я не без гордости.

Мать и дочь переглянулись. Мадам Бонапарт невольно вздохнула, и я поняла, что вопрос брака довольно остро стоит для Гортензии. Однако говорить об этом на приеме, среди тысяч чужих ушей, было неудобно. Взор Жозефины пытливо скользил по моему платью. Потом, не выдержав, она спросила:

— Неужели это снова ваша портниха из Флоренции? Кажется, вы несколько раз приносили мне ее выкройки, Сюзанна. Она имела в виду синьору Анжелу Раньери, которая некоторое время действительно снабжала меня своими новинками.

— О нет, — улыбнулась я. — На этот раз это работа нашего парижского умельца. Его зовут Леруа. Он служил когда-то в Версале парикмахером, причесывал саму королеву, а теперь помогает мадемуазель Розе Бертен. Вам нравится его творение?

Жозефина тоже слегка улыбнулась, прикрыв губы веером. Я заметила, что зубы ее, которыми она и раньше не могла похвастаться, совсем испортились, и в этом, вероятно, была причина того, что она слегка поджимала губы при разговоре и использовала веер. Молодую Гортензию, по всей видимости, ожидала та же беда.